— Ты произносишь это так, будто тебе совсем не обидно.
— Обидно, — ответил Алексей. — Просто я не хочу, чтобы мы сдавались из-за одной неудачной попытки.
После этого мы начали всё фиксировать. Не на глазок, не «как получится», а по-человечески: температуру, минуты, объём закваски, количество соли, плотность массы. Я завела тетрадь, куда заносила каждую мелочь. И постепенно то, что раньше напоминало печальную кашу, стало превращаться в сыр.
Первую по-настоящему удачную головку я разрезала почти торжественно. Нож вошёл ровно, сыр не распался, не потёк и не издал никаких подозрительных запахов. Я долго смотрела на кусочек, прежде чем решилась его попробовать.
— Ну как? — Алексей стоял рядом и ждал моего приговора.
Я откусила маленький кусочек, пожевала и старалась не улыбнуться раньше времени.
— Неплохо.
— Просто неплохо?
— Очень даже неплохо.
Он взял второй кусочек, попробовал, прищурился и довольно кивнул:
— Такое уже можно везти людям.
К осени в нашем дворе появились индейки. Мы купили сразу десять штук и довольно быстро поняли, что совершенно не представляли, с кем связываемся. Они оказались шумными, наглыми и до невероятия глупыми.
Одна упрямо каждый день пыталась попасть в дом, будто там её ждали личные апартаменты. Вторая с остервенением нападала на резиновый сапог Алексея. Третья начинала вопить всякий раз, когда я проходила мимо, словно я заняла у неё деньги и годами не возвращала.
— Я почему-то думал, что индейки тихие, — однажды признался Алексей, наблюдая, как вся эта компания носится по двору.
— Ты, наверное, перепутал их с овцами.
— Овцы хотя бы не глядят на меня так, будто я позор всей деревни.
Понемногу хозяйство перестало быть только затратами и стало приносить первый доход. Сначала клубнику брали соседи и знакомые. Потом я оформила страницу в интернете: выложила фотографии теплиц, аккуратных коробок с ягодами, сыра, овец, двора после уборки.
Через неделю появились первые сообщения.
Женщина из города попросила два килограмма клубники и мягкий сыр. Следом написал мужчина, работавший неподалёку. Потом люди начали передавать наши контакты друг другу, и заказы пошли чаще.
По субботам мы выбирались на рынок. Алексей раскладывал сыр, я выставляла коробки с ягодами. Покупатели подходили, пробовали, задавали вопросы: откуда молоко, чем кормим животных, сами ли выращиваем клубнику, можно ли заказать доставку.
Одна женщина взяла маленькую баночку сыра, ушла, а примерно через час вернулась и купила ещё три.
— У вас вкус настоящий, — сказала она. — Не магазинный.
Я улыбнулась и вдруг ощутила то, чего давно не испытывала, — спокойную, тёплую гордость. Не оттого, что меня похвалили вместо Валентины Сергеевны. Не потому, что кто-то наконец признал мою правоту. А потому что мы сами, своими руками, сделали дело, которое получилось.
Первые месяцы Валентина Сергеевна почти не выходила на связь. Иногда она писала Алексею короткие сообщения.
«Надеюсь, вы там не околели».
Потом другое:
«Совесть у тебя вообще осталась? Мать не навещаешь».
А спустя какое-то время:
«Твоя девица совсем оторвала тебя от семьи».
Алексей показывал мне эти сообщения, но не отвечал.
— Наверное, надо с ней поговорить, — говорил он, глядя в экран.
— О чём именно?
— Не знаю.
— Она ведь не разговаривает, Лёш. Она нападает.
Он понимал это, кивал, но чувство вины всё равно сидело в нём глубоко.
В ноябре Валентина Сергеевна позвонила и заявила, что приедет.
— Зачем? — спросил Алексей.
— А к сыну теперь просто так нельзя?
— Можно. Но надо заранее предупреждать.
— Я уже предупредила.
— Мам…
Но она уже сбросила звонок.
Весь тот день мы провели во дворе. Алексей возился с воротами, которые перекосило после дождей, а я убирала сыр в холодильник. Было сыро и холодно. Низкое серое небо будто давило на деревню сверху.
Около трёх к дому подъехала знакомая машина. Валентина Сергеевна вышла из неё в норковой шубе, галошах и с авоськой в руке. Она медленно оглядела участок, теплицы, сарай, двор.
— Ну и дикость вы тут развели, — произнесла она вместо приветствия.
— Здравствуйте, — сказала я.
Она даже не повернула головы в мою сторону.
— Где Алексей?
— В сарае.
— Сын!
Алексей вышел почти сразу, вытирая руки о тряпку.
— Мам.
Валентина Сергеевна приблизилась и поцеловала его в щёку, хотя он заметно отстранился.
— Исхудал весь. Я так и знала, что она тебя нормально не кормит.
Я крепко сжала губы.
— У нас всё в порядке.
— Вижу я ваше «в порядке». Теплицы перекошенные, двор в грязи, дом как хлев.
— Мам, не начинай.
— Мне виднее.
Алексей обернулся на теплицы.
— Мы их сами ставили.
— Был городской человек, а превратился в деревенщину.
Она подошла к одной из теплиц и заглянула внутрь.
— Клубника какая-то мелочь.
— Это поздний сорт, — спокойно объяснила я.
— Я не спрашивала про сорт. Я сказала, что мелкая.
Затем её взгляд упал на овец.
— Господи, да они тощие.
— Они нормальные, — ответил Алексей.
— А ты откуда знаешь? Ты у нас ветеринар?
— Нет, но…
— Я тебя вырастила и прекрасно вижу, когда животное выглядит плохо.
Овцы как раз в этот момент дружно отошли от неё к кормушке. Валентина Сергеевна презрительно фыркнула.
— Даже скотина от вас шарахается.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Они просто вас не знают.
— А ты меня знаешь? — резко бросила она.
— Более чем достаточно.
На несколько секунд вокруг стало совсем тихо.
Валентина Сергеевна развернулась к Алексею.
— Я приехала посмотреть, как живёт мой сын, а меня тут оскорбляют.
— Вас никто не оскорблял.
— Конечно. Я ведь всегда во всём виновата.
Она двинулась к крыльцу. Я шагнула вперёд и встала перед дверью.
— Вы куда?
— В дом.
— Зачем?
— Я мать Алексея.
— Это не разрешение входить без спроса.
Валентина Сергеевна замерла и открыла рот от возмущения.
— Ты меня не пустишь?
— Нет.
Алексей стоял рядом и молчал.
— Алексей, ты это слышишь? — спросила она ледяным голосом. — Эта девка не пускает меня в дом моего сына.
— Это дом Дарьи, — сказал он.
Она посмотрела на него так, будто он только что совершил предательство.
— Вот как.
— Мы живём здесь вместе.
— Ты окончательно потерял голову. Я твоя мать.
— Я знаю.
— Я дала тебе жизнь.
— И я благодарен тебе за это. Но это не значит, что ты можешь приезжать сюда и разговаривать с нами так же, как раньше.
Она медленно перевела взгляд на меня.
— Это она всё сделала. Без неё ты был нормальным. Бросай её и поехали обратно в город. Я тебе подходящую женщину нашла. Шестьдесят лет, бизнес-леди. Будет возить тебя в Дубай и на Мальдивы.
Во мне поднялась такая злость, что на секунду я всерьёз представила, как хватаю лопату и размахиваюсь. Валентина Сергеевна стояла у крыльца с лицом, полным презрения, будто мы были не людьми, а грязью у неё под ногами.
— Вы ещё приползёте ко мне, — сказала она. — Когда ваши теплицы сложатся, овцы подохнут, а этот сыр никому не понадобится.
Алексей резко побледнел.
Я взяла его за руку.
— Мы справимся.
— Ты его погубила, — повернулась она ко мне. — Затащила в эту деревенскую яму. Он мог строить карьеру, жить нормально в городе, а теперь ковыряется в навозе и бегает за животными.
— Он сам выбрал такую жизнь.
— Он ничего не выбирает. Он просто не умеет сказать «нет».
— Алексей взрослый человек.
— Взрослый? Да он без меня и шага сделать не способен!
Алексей вдруг поднял голову.
— Способен.
Валентина Сергеевна осеклась.
— Я способен, — повторил он. — Просто раньше боялся.
У меня болезненно сжалось сердце.
Он говорил ровно, но я видела, как дрожат его пальцы.
— Я боялся, что ты заболеешь, если я не приеду по первому зову. Боялся, что ты всем расскажешь, какой я ужасный сын. Боялся, что ты перестанешь со мной говорить. Но я больше не хочу так жить.
Валентина Сергеевна смотрела на него так, словно не верила собственным ушам.
— И это она тебе в голову вложила?
— Нет. Я сам до этого дошёл.
Она усмехнулась.
— Конечно. Сам.
— Мы не вернёмся в Харьков. И жить с тобой снова не будем. Мы останемся здесь и будем поднимать хозяйство.
— Я тебе нормальную женщину нашла. Обеспеченную.
— Я не хочу быть ни альфонсом, ни чьей-то содержанкой.
Лицо Валентины Сергеевны налилось краснотой.
— Я мать! Я лучше знаю, что тебе нужно!
Потом она резко повернулась ко мне:
— Довольна? Получила своё?
— Я ничего не получала. Я просто хотела жить там, где меня не унижают.
— Ты развалила мою семью.
— У вас и была семья из одного человека. Из вас.
Валентина Сергеевна шумно втянула воздух.
На мгновение мне стало по-настоящему страшно. Я ждала крика, слёз, проклятий, угроз — всего, к чему уже привыкла. Но она только поправила галоши, выпрямилась и процедила:
— Ничего. Ещё приползёте.
— Не дождёшься, — тихо сказал Алексей.
Она ещё несколько секунд стояла у ворот, будто надеялась, что мы передумаем и бросимся её уговаривать. Потом резко развернулась и пошла к машине.
Я закрыла калитку и вернулась в дом. На кухне было тепло. На столе стояла чашка с давно остывшим чаем, рядом лежал кусок утреннего сыра. Из сарая доносилось овечье блеяние, во дворе надрывались индейки, а в теплице уже горела маленькая лампа.
Алексей снял куртку и тяжело опустился на стул.
— Ты как? — спросила я.
— Нормально.
— Врёшь.
— Немного.
Он протянул руку и сжал мои пальцы.
— Прости меня.
— За что?
— За то, что раньше не вставал на твою сторону.
Я посмотрела на наши сцепленные руки. На его коже были мелкие ссадины, въевшаяся земля и тонкий порез возле большого пальца.
— Ты тоже боялся, — сказала я.
— Но всё равно должен был защищать.
— Теперь ты здесь.
Он кивнул.
А в Харькове в это время Валентина Сергеевна, наверное, уже сидела на своей кухне и рассказывала Ирине по телефону, какой неблагодарный у неё сын. Возможно, она успела придумать новую версию того, как именно я разрушила её жизнь.