— Тогда эти две недели поживёшь у меня, — бодро продолжила Марина, словно уже поставила точку в разговоре. — А потом я сама отвезу тебя в общежитие, помогу с сумками, всё как надо.
— Мам, я останусь дома, — тихо, но отчётливо сказала Алина. — У тёти Натальи.
Тишина в прихожей стала такой плотной, что, казалось, даже часы на стене замерли. Виктор, который как раз вышел из комнаты поздороваться с Мариной, остановился на полушаге, понял, что попал не вовремя, и без единого слова отступил назад.
Марина медленно перевела взгляд на сестру. В её лице что-то резко изменилось: улыбка исчезла, губы сжались.
— Это ещё что значит, Наталья? — произнесла она холодно. — Ты решила настроить ребёнка против родной матери?
— Я никого ни против кого не настраивала, — ровно ответила Наталья. — Алина живёт у нас уже четыре месяца. За всё это время ты позвонила ей дважды. Что ты теперь хочешь от неё услышать?
— Алин, ты это всерьёз? — Марина резко повернулась к дочери. — Ты понимаешь, что говоришь? Я твоя мать!
Алина опустила глаза на свои тапочки. Пальцы нервно теребили край рукава, но голос у неё не сорвался.
— Мам, пожалуйста, не обижайся. Я просто хочу уехать в общежитие отсюда. Мне так спокойнее. Вещи здесь, я уже привыкла… и мне так правда удобнее.
— Вот как, — Марина опустилась на банкетку у стены, будто ноги вдруг перестали держать. — Четыре месяца у тётки пожила — и сразу забыла, кто тебя растил.
— Я не забыла, — Алина подняла взгляд, и в нём было не упрямство, а усталость. — Я просто хочу домой.
Марина ещё какое-то время сидела в прихожей. То вздыхала, то пыталась говорить мягко, то переходила на обиду. Она уговаривала Алину собрать сумку, обещала новую мебель в комнате, рассказывала, как они «всё начнут заново». Потом даже вытерла уголки глаз, ожидая, что дочь дрогнет.
Но Алина стояла рядом с Натальей и молчала. Не пряталась, не спорила, не оправдывалась. Просто оставалась на месте.
В конце концов Марина поднялась. Лицо у неё стало сухим и злым.
— Ну что ж, Наталья, — бросила она уже у двери. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда она тебе поперёк горла встанет.
— Не встанет, — спокойно сказала Наталья. — Она мне не чужая.
Марина усмехнулась, будто услышала глупость, резко распахнула дверь и вышла. Каблуки застучали по лестничной площадке, потом хлопнула подъездная дверь внизу, и в квартире наконец стало тихо по-настоящему.
Алина всё ещё стояла в коридоре. Плечи у неё были напряжены, пальцы крепко вцепились в край кофты.
— Я вас подвела? — спросила она едва слышно.
Наталья подошла ближе и мягко коснулась её плеча.
— Нет, девочка. Ты никого не подвела. Ты впервые за всё это время сказала вслух, чего хочешь сама. Это не предательство.
Алина моргнула, будто старалась не расплакаться.
— Правда?
— Правда. А теперь иди ставь чайник. Оладьи сами себя не съедят.
Алина кивнула и ушла на кухню. Наталья ещё несколько секунд постояла в прихожей, прислушиваясь к тому, как там звякает посуда, как открывается шкафчик, как по-домашнему шумит вода из крана.
Потом она пошла следом.
На кухне Алина уже доставала тарелки — уверенно, без прежней робости, будто всегда знала, где что лежит. На столе появились блюдца, ложки, салфетки. Девочка налила Наталье чай в её любимую чашку — ту самую, с тонкой трещинкой у ручки, — и даже не спросила, какую брать.
Наталья посмотрела на неё и вдруг поняла: за эти четыре месяца в доме действительно стало больше тепла. Не шума, не хлопот, не лишних забот — именно тепла.
И отдавать его обратно в холод она уже не собиралась.