— Завтра ровно в десять ты приносишь мне ключи от кабинета и передаёшь доступ к рабочей почте, — сказала я. — До конца месяца возвращаешь все деньги, которые брал у арендаторов наличными. Я подготовлю соглашение. Подпишешь — разойдёмся спокойно. Не подпишешь — дальше общение будет только через суд.
Отец резко подался ко мне:
— Ты правда готова судиться с родным братом?
— Я не с ним воюю, — ответила я. — Я защищаю то, что бабушка доверила именно мне.
Дмитрий смотрел так, будто впервые видел перед собой не удобную младшую сестру, которую можно попросить посидеть с чужим ребёнком или уступить «по-семейному», а взрослого человека, не собирающегося отступать. Его расчёт с помещениями развалился прямо здесь, за этим столом, вместе с неподписанным отказом. Кабинет ему не достался. Арендные деньги — тоже. И право раздавать обещания своим знакомым за счёт чужого имущества исчезло окончательно.
На следующее утро я приехала в дом быта раньше Дмитрия. Открыла кабинет своим ключом, сняла с полки его старую кружку с треснувшей ручкой, сложила её в коробку вместе с блокнотами и мелочами, которые явно принадлежали ему. В компьютере нашлись таблицы: фамилии арендаторов, суммы, даты, какие-то пометки на полях. Я не стала копаться во всём подряд. Отобрала только то, что касалось бабушкиных денег, распечатала нужные листы и аккуратно подшила их к остальным документам.
Дмитрий явился ближе к одиннадцати. Вид у него был помятый, глаза красные от бессонной ночи, но в голосе всё ещё держалась привычная уверенность: сейчас, мол, он найдёт нужные слова и снова повернёт разговор в свою сторону.
— У меня нет такой суммы сразу, — произнёс он, остановившись у стола.
— Значит, продавай машину, ищи другую работу, договаривайся с банком, — спокойно сказала я. — Это уже не моя задача.
Он опустился на край стула и устало провёл ладонью по лицу.
— Отец всю жизнь твердил, что мужчина должен сам пробиваться. Я хотел хоть раз сделать всё так, как он считает правильным.
— Ты просто взял чужие деньги, Дмитрий.
Ответа не последовало. Он вынул из кармана связку ключей, положил её на стол, но ещё долго не разжимал пальцы, будто вместе с металлом отдавал что-то гораздо большее. Потом молча поднялся и вышел, оставив коробку со своими вещами возле двери.
К вечеру приехал отец. Один, без матери. В кабинет он не зашёл — остановился в коридоре, рядом с новой табличкой, где теперь значилась фамилия бабушки. Я в это время сверяла договор с мастером, который должен был заниматься крышей.
— Ну что, довольна? — спросил отец.
Я даже не подняла головы от бумаг.
— Нет. Довольна была бы бабушка, если бы Дмитрий не довёл всё до такого состояния.
Он замолчал. Где-то за дверью мастерской звякнула связка ключей, по лестнице кто-то спускался вниз.
— Я думал, сыну нужно дать возможность, — наконец сказал отец. — А ты… ты ведь и сама справишься.
— Я справлялась не потому, что мне легко, — ответила я. — А потому что выбора мне никто не оставил.
Отец кивнул. Спорить не стал, и это было для него почти непривычно. Через минуту он развернулся и ушёл, так и не попросив показать ни одного документа.
Спустя месяц на счёт дома быта пришёл первый перевод от Дмитрия. Сумма была небольшой, но в назначении платежа стояло честно и сухо: «возврат средств». Соглашение он всё-таки подписал. Потом устроился диспетчером в транспортную компанию. Отец перестал звонить с наставлениями и советами. Мать время от времени присылала фотографии яблок с дачи, и я отвечала ей только тогда, когда действительно хотела ответить.
В кабинете Валентины Михайловны я оставила её старый письменный стол и настенные часы с треснувшим стеклом. Когда ремонт крыши закончился, мастер по ключам принёс мне тонкий конверт: сказал, что нашёл его за батареей, пока снимали старую обшивку. Внутри лежала записка бабушки, сложенная вчетверо.
«Алина, не береги это место для тех, кто привык распоряжаться чужим. Пусть сюда приходят люди, которые умеют отвечать за своё».
Я положила записку в ящик стола, открыла окно в коридоре и спустилась вниз. У входа уже ждала женщина с заявлением на аренду. Она крепко держала папку обеими руками и смотрела на вывеску так внимательно, как когда-то я смотрела на бабушкины чашки с васильками.