Отключить рекламу можно было в один клик, но Оксана сейчас думала совсем не об этом.
Она медленно поднималась по лестнице на свой этаж, сгибаясь под тяжестью двух доверху набитых пакетов, и мысленно корила себя. Ну зачем было тащить всё сразу? Можно же оформить доставку. Или хотя бы не покупать в один заход и молоко, и овощи, и курицу, и ту самую банку кофе, которую Тарас просил «не открывать до экзаменов», потому что ему так спокойнее — когда всё разложено по плану и ничего не выбивается из графика.
В подъезде стоял привычный коктейль запахов: влажная тряпка, кошачий корм и чей‑то суп с лавровым листом. Оксана толкнула дверь плечом, переступила порог, поставила один пакет на обувную тумбу, чтобы перевести дыхание. В этот момент старый планшет, лежавший на полке рядом с квитанциями, коротко пискнул.
Она по инерции взглянула на экран — и сначала даже не поняла, что именно видит. Потом смысл всплыл сразу и жестко: с их накопительного счета списана почти вся сумма. Того самого счета, который они с Олегом годами берегли для учебы сына.
Ни коммуналка, ни кружок, ни обычный перевод. Почти всё.
Ниже светилось имя получателя — Людмила Романова. Сестра Олега.
Пальцы сами разжались. Пакет рухнул на пол. Картофель рассыпался, помидоры покатились по коврику, бутылка кефира ударилась боком и начала подтекать к входной двери.
— Ты перевел деньги, которые мы копили на обучение сына, своей сестре? — голос Оксаны был тихим, но в нем звенела сталь. — Сегодня? Пока я была в магазине?
Олег вышел из кухни с кухонным полотенцем в руках, будто собирался просто вытереть лужу и сделать вид, что ничего не произошло. Лицо у него стало землистым, плечи опали. Та самая аккуратность и сдержанность, за которые она когда‑то его ценила, сейчас казались отвратительными.
— Я собирался поговорить с тобой вечером, — произнес он негромко. — Просто не успел. Там всё срочно.
— Срочно — это украсть у собственного сына?
Из комнаты показался Тарас. Волосы растрепаны после дневного сна, на нем старая футболка с растянутым воротом. Он смотрел так, будто услышал уже не начало конфликта, а его суть.
— Пап, о каких деньгах речь? — спросил он хрипловато. — С того счета?
Олег на секунду отвел взгляд к растекающемуся кефиру, потом снова посмотрел на сына.
— Да. Оттуда. Я перевел Людмиле. У нее критическая ситуация.
Оксана присела, подняла смятый помидор и вдруг отчетливо вспомнила, сколько раз они договаривались: этот счет — неприкосновенный. Не для ремонта. Не для отпуска. Не для лечения. И уж точно не для чужих долгов. Только для Тараса — чтобы, если он не пройдет на бюджет, у него всё равно был выбор.
В этих деньгах были её бессонные ночи за дополнительной работой с документами, подработки Олега по выходным, отмененный отпуск у моря, куртка, которую она носила уже третий сезон, откладывая покупку новой.
— У Людмилы «критическая ситуация» длится уже лет десять, — произнесла Оксана, выпрямляясь. — И каждый раз спасательным кругом оказываемся мы.
Олег резко бросил полотенце на тумбу.
— Хватит. Я не проиграл их в казино. У нее салон на грани закрытия. Арендодатель подал претензию, налоги висят, сотрудницам нечем платить. Если сейчас не закрыть дыру, всё рухнет.
— А если у Тараса рухнет возможность учиться, тебе будет так же понятно? — Оксана шагнула ближе. — Или ты уже решил, что ему можно перебиться, лишь бы у твоей сестры остались лампы и красивый фасад?
Тарас стоял в дверях, и в его взгляде не было ни подростковой дерзости, ни привычного «ладно». Только усталость.
— Сколько? — коротко спросил он.
— Почти всё, — после паузы ответил Олег. — Но она вернет. Есть покупатель, сделка через месяц. Это временно. Просто чтобы дотянуть.
— Это не «временно», — тихо сказал Тарас. — Это мои деньги.
Оксана почувствовала, как подкашиваются ноги. Она боялась не бедности — к ней можно привыкнуть. Боялась вот таких мгновений, когда ребенок вдруг взрослеет за один вечер.
Она молча протянула сыну рулон бумажных полотенец. Они вместе стали вытирать пол. Олег тоже наклонился, но Тарас отстранил его руку.
— Я сам.
За ужином никто толком не притронулся к еде. Картофель так и лежал в пакете, курица осталась в раковине. Запах кислого кефира все еще висел в прихожей, словно напоминание о случившемся.
Олег долго объяснял. Покупатель якобы есть, аванс обещан, но чтобы дожить до сделки, нужны деньги сейчас. Иначе хозяин помещения сменит замки и выставит оборудование на улицу.
Оксана слушала и понимала: хуже самого перевода то, что он сделал это молча. Он знал, что она будет против, и поэтому просто поставил перед фактом. Не обсудил. Не попросил расписку. Даже сына не предупредил.
— Если бы я сказал, ты бы запретила, — наконец выдохнул он. — А времени не было.
— Конечно, запретила бы, — спокойно ответила она. — Потому что это были не твои личные деньги. И не мои. Это средства, которые мы откладывали для сына. Ты это осознаешь?
Олег вскочил, стул с неприятным скрипом проехался по плитке.
— Я не спаситель. Я брат. И если могу помочь, я помогу.
— Только сына ты при этом утопил, — тихо произнесла Оксана.
Тарас первым поднялся из‑за стола. Он взял кружку с нетронутым чаем и ушел в свою комнату. Дверь закрылась без хлопка, но этот мягкий щелчок прозвучал страшнее любого крика.
Ночь прошла без сна. Олег лежал на самом краю кровати, молчал. Ни ворочаний, ни храпа — только один короткий кашель, по которому Оксана поняла: он тоже не спит.
В пять утра она поднялась, прошла на кухню и открыла банковское приложение. Остаток на счете выглядел так, будто несколько лет их жизни просто стерли.
Она пролистала историю пополнений. Премии, подработки, переводы — всё аккуратно, регулярно. Олег сам всегда говорил: «Не трогаем ни при каких обстоятельствах». Тарас шутил, что у него есть настоящий взрослый фонд.
Теперь от этого внутри поднималась не только обида. Злость — холодная, ясная, без истерики.
В семь появился Тарас. Умытый, одетый, слишком собранный.
— Я после школы на пробное тестирование не пойду, — сказал он, насыпая хлопья в миску. — Зачем тратить деньги. Всё равно теперь непонятно, что будет дальше.
Оксана посмотрела на него так, словно он только что ударил её. В этот момент в кухню вошел Олег и застыл на пороге, услышав последние слова сына.