Людмила не выдержала первой.
— Олег, ну хватит этого цирка, — бросила она. — Ты что, мне не доверяешь?
Олег опустился на подлокотник кресла и медленно провёл ладонями по лицу, будто смывал с себя что‑то липкое и старое. Он не казался сломленным — скорее, в нём трескалась привычка, выработанная годами: сперва выручить сестру, а уже потом разбираться с последствиями.
— Покажи договор, — произнёс он глухо. — Полный. С подписями, с суммой аванса, с датой.
— Я его Оксане уже давала!
— Теперь мне.
Людмила замерла на секунду, затем вскинула подбородок.
— Ты серьёзно? Думаешь, я всё придумала?
— Сегодня я вообще не понимаю, чему верить, — ответил он без раздражения, но твёрдо.
Повисла тишина — плотная, звенящая. За стеной кто‑то катил игрушечную машинку, в ванной шумела вода. Людмила вдруг начала ходить по комнате быстрыми шагами, заговорила громче, сбивчиво, будто надеялась задавить сомнения потоком слов.
— У меня и так всё валится! Игорь ушёл, мастера требуют расчёта, хозяйка помещения грозит расторгнуть аренду, клиентки исчезают. А вы пришли добить. Конечно, Оксана довольна. Она всю жизнь ждала повода доказать, что я вам мешаю!
— Не надо меня сюда вплетать, — спокойно сказала Оксана. — Сейчас всё просто: где деньги и когда они вернутся?
— Разошлись! — огрызнулась Людмила. — Часть — на аренду, часть — налоги, часть — зарплаты. И да, я купила костюм. Мне нужно было выглядеть достойно перед покупателем, а не как тётка из электрички. Это бизнес, если кто забыл.
Тарас сидел очень прямо, почти по‑взрослому. Оксана видела, как побелели его пальцы, вцепившиеся в край стула. Больше всего его задело даже не исчезновение денег, а это холодное «надо выглядеть достойно».
— А мне на консультацию тоже костюм нужен? — неожиданно спросил он. — Или можно прийти как из электрички, если денег всё равно нет?
Людмила вздрогнула, словно её ударили.
— Тарас, я же не думала, что вы так… Я собиралась вернуть быстро.
— Ты обо мне вообще не думала, — тихо сказал он.
Олег резко поднялся. В нём не осталось вчерашней путаницы и оправданий — только жёсткая, собранная злость.
— Людмила, хватит. Ты солгала про сделку?
Она отвела взгляд. Этого оказалось достаточно.
— Покупатель был, — пробормотала она. — Потом передумал. Я не хотела тебя зря тревожить. Думала, протяну пару недель и что‑нибудь придумаю.
— И ради этих «пары недель» ты взяла деньги у племянника?
— Ты сам дал! — вспыхнула она. — Всегда давал, когда мне тяжело.
— Раньше у меня не было сына, которому я обещал одно, а сделал другое, — отрезал он.
Щека Людмилы задрожала. Но жалости в Оксане не возникло. Бывает момент, когда сочувствие заканчивается — потому что человек слишком долго пользовался чужой мягкостью.
— Решай, — тихо сказала она Олегу. — Или ты снова будешь её прикрывать, ждать, пока она «что‑нибудь придумает», и тогда у нас с Тарасом начнётся жизнь без тебя. Или ты признаешь, что твоя семья — здесь.
— Да что ты творишь? — вскрикнула Людмила. — Родных рассорила!
— Я никого не ссорю, — ответила Оксана. — Ты сделала это сама, когда решила, что деньги мальчика удобнее твоих долгов.
Олег долго молчал. Подошёл к окну, посмотрел на двор, где кто‑то нервно сигналил, и произнёс ровно, без колебаний:
— Пишешь расписку сегодня. Ключи от машины — мне. Завтра выставляю её на продажу. Из салона убираем всё, что можно продать без остановки работы. И больше ко мне с такими просьбами не обращайся.
Людмила смотрела на него так, будто он заговорил чужим голосом.
— Ты мне брат или кто?
— Брат. Но я ещё отец и муж. Вчера я об этом забыл. Больше — нет.
Слёзы хлынули сразу, размазывая тушь по щекам. Обычно Олег не выдерживал её плача, но теперь не двинулся.
— Ты меня оставишь ни с чем…
— А мой сын уже остался, — спокойно ответил он.
Расписку она всё‑таки написала. Почерк дрожал, строчки уползали вниз. Несколько раз она начинала жаловаться на унижение, но Оксана молча следила, чтобы были указаны сумма, дата и срок первого платежа.
Во дворе Тарас первым направился к машине и сел на заднее сиденье. Олег задержался у подъезда.
— Я сегодня не поеду домой, — сказал он Оксане. — Заберу вещи и поживу пока у Игоря на даче. Вам сейчас проще без меня.
Оксана поняла: именно этих слов она и ждала. Не оправданий и не попыток всё загладить разговорами, а признания, что после такого нельзя просто вернуться за стол, будто ничего не произошло.
— Так будет лучше, — кивнула она.
Собрался он быстро и без показного шума. Джинсы, рабочая одежда, документы, бритва. У двери комнаты сына постучал.
— Можно?
Тарас кивнул, не оборачиваясь.
— Я виноват, — сказал Олег. — И не прошу прощения сейчас. Деньги верну полностью.
— А если бы мама не увидела уведомление? — спросил Тарас. — Ты бы когда сказал?
Олег опустил голову.
— Тянул бы до последнего. И это, наверное, ещё хуже.
— Тогда хотя бы не ври больше, — тихо ответил сын.
Когда дверь за ним закрылась, квартира стала непривычно просторной. Оксана сидела на кухне и смотрела в тёмное окно. Не хотелось ни плакать, ни звонить подругам. Только усталость — тяжёлая, как после болезни, когда температура спала, а сил нет даже включить чайник.
Через три дня Людмила перевела первый платёж — почти символический. Спустя неделю Олег прислал фото договора о продаже машины, которую они когда‑то выбирали всей семьёй. Сообщения были короткие: «перевёл», «ещё часть», «к пятнице добавлю».
Оксана открыла отдельный счёт на своё имя. Деньги приходили регулярно. Оказалось, что если перестать спасать удобные проблемы и начать отвечать за собственные решения, находятся и вечерние подработки, и субботние смены, и силы вставать в шесть утра.
С Людмилой он говорил только по графику выплат. Она пару раз пыталась дозвониться Оксане, однажды прислала длинное голосовое с упрёками про «родные так не поступают», но Оксана не стала дослушивать.
Главное было в другом. Тарас снова ходил на консультации, снова решал пробники, но прежняя лёгкость исчезла. Он стал молчаливее, реже шутил за ужином. Иногда Оксана замечала, как он проверяет баланс счёта чаще неё самой, и тогда в груди поднималось тяжёлое чувство вины — будто это она не сумела его защитить.
Однажды вечером Олег приехал за оставшимися инструментами. Оксана открыла дверь и увидела, что он заметно похудел, осунулся, а от куртки тянуло холодом и железом.