И почти сразу этот крошечный, скользкий комочек возмутился на весь дом — так пронзительно, зло и громко, что тонкое оконное стекло будто вздрогнуло от крика. Девочка.
— Ольга, слышите? — Дмитрий сам не узнал своего голоса. — Кричит. Она живая!
— Девочка… — едва слышно прошептала Ольга, обессиленно закрывая глаза. — Мариночка…
Тётя Галина уже приняла малышку из его рук, суетливо, но бережно начала вытирать её, заворачивать в приготовленную пелёнку, прижимать ближе к теплу. Однако облегчение длилось всего несколько секунд. Радоваться было рано.
Второй ребёнок не шёл.
Дмитрий наклонился, проверил положение — и внутри у него всё похолодело. Плод лежал поперёк.
Именно этого он опасался сильнее всего. Поперечное предлежание — не просто трудные роды, а почти приговор, если рядом нет операционной, хирурга, анестезии и нормальной бригады. В больнице Ольгу уже везли бы на кесарево. А здесь — затопленная деревня, свечи, промёрзший дом и он один. Только память, опыт, руки и несколько минут, которых могло не хватить.
— Кирилл, — произнёс Дмитрий очень тихо, но так жёстко, что тот сразу выпрямился. — Слушай внимательно. Я буду разворачивать ребёнка. Это опасно. Твоя задача — держать Ольгу. Крепко. Не мешать, не кричать, не хватать меня за руки. Что бы ни случилось. Понял?
— Понял, — глухо ответил Кирилл и встал у изголовья жены.
Поворот плода в домашних условиях, почти вслепую, при дрожащем огне свечей, в селе, отрезанном водой от мира. Ошибка — и ребёнок задохнётся. Промедление — тот же исход. А ещё был третий, самый страшный вариант: разрыв матки, кровотечение, смерть матери и малыша.
Дмитрий на мгновение прикрыл глаза. Вдохнул. Открыл их снова.
— Ольга, сейчас будет очень больно, — сказал он, наклоняясь к ней. — Но вы должны выдержать. Совсем немного. Дышите медленно. Смотрите на Кирилла и дышите.
Тётя Галина застыла у стены с первой девочкой на руках. Маленькая Марина уже перестала плакать и тихо сопела, укутанная в пелёнку. Старуха понимала: сейчас происходит что-то такое, от чего зависит всё.
Дмитрий начал работать.
Каждое движение приходилось делать предельно осторожно. Пальцы искали ножки, нащупывали, разворачивали, направляли. Это была тончайшая, почти ювелирная работа — без права на резкость, без права на страх. Пот стекал с висков, падал на простыню. Ольга кричала уже не столько от боли, сколько от ужаса. Кирилл держал её за плечи, белый, как стена, и бесконечно шептал ей в волосы:
— Всё хорошо… всё хорошо… слышишь, родная, всё хорошо…
И вдруг Дмитрий почувствовал: пошло.
Второй ребёнок развернулся. Правильно. Головкой.
— Теперь тужьтесь, Ольга, — выдохнул он. — Давайте. Ещё. Умница. Тужьтесь, родная.
Спустя минуту на свет появилась вторая девочка. Меньше сестры, слабее на вид, но живая. И кричала она так же сердито и требовательно, словно с первой секунды заявляла миру свои права.
Дмитрий опустил руки — и только тогда понял, что его самого бьёт мелкая дрожь.
Он отступил к окну, упёрся плечом в холодную стену и посмотрел наружу. За стеклом стояла чёрная вода, ледяная, тяжёлая, уже почти добравшаяся до крыльца. Потом он посмотрел на свои перчатки, на мокрые пальцы, на свечи, на Ольгу, на двух крошечных девочек — и вдруг до него дошло: он справился.
— Две дочери, — сказал он хрипло. — Поздравляю вас.
Кирилл подошёл к нему и, ничего не говоря, обнял. Неловко, крепко, по-мужицки, мокрыми от пота и слёз руками.
— Доктор… Дмитрий Павлович… ты ведь… ты нас…
— Потом, — устало перебил Дмитрий. — Потом всё скажете. Сейчас главное — тепло и покой. Тётя Галина, нужен чай. Крепкий, сладкий. Ольга, лежите, не шевелитесь. Кирилл, оставайся рядом, держи её за руку, пусть чувствует, что ты здесь.
К утру о случившемся знало уже всё село.
Вода ещё не ушла. Дорогу по-прежнему перерезало, выбраться было невозможно. Но новость разлетелась быстрее ветра: молодой врач принял двойню в затопленном доме, ночью, при свечах. Один ребёнок шёл тяжело, второй лежал поперёк. Обе девочки живы. Мать жива. Никто всерьёз не верил, что такое можно вытянуть в одиночку. А Дмитрий вытянул.
Первой к фельдшерскому пункту пришла баба Татьяна. Постояла у двери, перекрестилась и осторожно поставила на крыльцо банку брусничного варенья.
Через час начали подходить другие.
Люди несли кто что мог: бутылку молока, десяток яиц, буханку свежего хлеба, кусок сала. Клали всё на крыльцо молча, будто боялись нарушить тишину после этой ночи. Никто ничего не говорил.