Дмитрий заметил всё это только ближе к десяти утра. Отдёрнул занавеску, глянул на крыльцо — и застыл. Перед дверью высилась целая куча деревенских гостинцев: молоко, яйца, хлеб, сало, варенье. Он несколько секунд смотрел, не сразу понимая, что это оставлено ему.
К обеду пошли первые больные. Уже не на крыльцо — прямо в кабинет. Баба Нина жаловалась на давление, дед Виктор пришёл с распухшим коленом, молодая Алёна протянула руки с красной сыпью. Заходили неловко, будто всё ещё сомневались, можно ли. Садились на самый край стула, опускали глаза.
— Дмитрий Павлыч… посмотрите, а? Может, подскажете чего?
И он смотрел. Измерял давление, слушал грудь, выписывал лекарства, объяснял, чем мазать, что пить, когда прийти снова. Успокаивал тех, кто испугался, ругал тех, кто терпел до последнего. К вечеру в журнале приёма стояло двенадцать записей. За один день. Больше, чем за весь прошлый месяц.
Через неделю вода ушла, мост восстановили, и в село добралась районная комиссия. Приехали проверить мать и новорождённых девочек. Врачи осмотрели малышек, переглянулись, покачали головами — обе крепкие, дышат ровно, всё в порядке. Потом их взгляды остановились на Дмитрии.
— Развернуть плод в таких условиях, — тихо произнёс пожилой акушер из районной больницы, — это, коллега, не просто удача. Это настоящий подвиг. Ты хоть понимаешь?
— Понимаю, — ответил Дмитрий.
— Нет, не до конца. Ты ещё молодой. Для тебя это было: сделал, что обязан, и пошёл дальше. А я тебе скажу иначе: врачи с большим стажем и в нормальной операционной не всегда решаются на такое. Вот о чём речь.
Дмитрий промолчал. Потому что понял он в тот момент не про подвиг. Он понял другое: теперь его здесь приняли. Теперь он был не чужой.
Через месяц Кирилл сам пришёл в ФАП. Не за лекарством и не с жалобой. Постоял у двери, помял шапку в руках и сказал:
— Дмитрий Павлович, мы с Ольгой посоветовались… Не согласились бы вы стать крёстным? Девочкам нашим.
Дмитрий улыбнулся. И кивнул.
Теперь, спустя полгода, тот ФАП будто подменили. Возле крыльца появилась скамейка. На подоконниках стояли горшки с цветами. Приём был расписан на несколько дней вперёд, а иногда и на неделю. По утрам Дмитрий пил чай с бабой Татьяной, которая без всяких просьб взялась растапливать ему печь и приносить пироги.
— Ты, сынок, сердцем не черствей, — наставляла она его каждое утро. — Андрей Васильевич строгий был, царствие ему небесное. А ты мягче. Добрые у нас остаются.
— Я не сынок, — в который раз отвечал Дмитрий. — Я врач.
— Так одно другому не мешает, — невозмутимо кивала Татьяна. — Врач ты, это правда. Но пока ещё парень. Вот лет через двадцать станешь как Андрей Васильевич. Тогда и спорить не буду.
И Дмитрий смеялся. Ему было легко. Впервые за долгое время он чувствовал: это место стало его домом.
По воскресеньям он ходил к Кириллу и Ольге. Садился на веранде, смотрел, как на солнце серебрится река, и держал на коленях двух близняшек — Марину и Юлию. Девочки уже вовсю агукали, тянули к нему ладошки, хватали за нос и дёргали за уши. Ольга приносила чай, Кирилл что-то чинил в углу, тётя Галина вязала носки, а баба Татьяна, конечно, сидела рядом — куда же без неё.
— Хороший у нас доктор, — сказала она однажды, прищурившись на Дмитрия. — Хоть и молодой ещё.
— А ведь вы не сразу ему поверили, — заметила Ольга.
— Так я что? Я как все, — спокойно отозвалась Татьяна. — У нас доверие просто так не дают. Его заслужить надо. А он заслужил.
Она кивнула на Дмитрия. Тот посмотрел на двух девочек у себя на руках и улыбнулся.
Река сияла под солнцем. Весна давно миновала, лето стояло в самом разгаре. Село жило своей обычной, шумной, непростой жизнью. И молодой врач Дмитрий Павлович Кузнецов теперь был частью этой жизни. Навсегда.