— Марина, ты что творишь? Он же здесь, ребёнок!
— Егор всё это и так знает, Алексей, — ответила я ровно. — Знает, что ты не помогаешь. Просто молчит. Потому что ему неловко. За тебя.
Егор сидел, уткнувшись взглядом в стол. Кусок хлеба перед ним уже превратился в россыпь мелких крошек — он всё мял его пальцами, будто только это и удерживало его на месте.
Оксана медленно положила салфетку рядом с тарелкой. Сначала посмотрела на Алексея. Потом перевела глаза на бумаги. Затем снова на него.
— Больше миллиона? — произнесла она почти шёпотом.
Алексей резко потянулся к папке и начал суетливо сгребать листы в кучу.
— Оксан, ты не так всё поняла. Она специально раздувает. У нас давняя история, там половина вообще притянута за уши…
— Справка от исполнителя тоже притянута? — перебила я. — С печатью и номером дела? Позвони туда. Телефон указан прямо на листе. Сейчас и позвони.
Он, конечно, никуда не стал звонить. Просто стоял, сжимая папку, а листы выскальзывали у него из рук и падали на пол один за другим. Скриншоты, копии, распечатки. Я даже не наклонилась. Пусть валяются. Пусть на них смотрят все, кому интересно.
За соседним столом женщина лет шестидесяти отложила вилку и наблюдала за нами поверх очков. Официант застыл с подносом, так и не дойдя до кухни. А мне впервые было всё равно. Три года я думала, как это выглядит со стороны, что скажут люди, не выставляю ли я себя жалкой. А теперь — всё. Перегорело.
— На часы за двести тысяч деньги нашлись, — сказала я. — На свадьбу нашлись. На ресторан, на лосося, на красивую жизнь — тоже нашлись. А на сына у тебя всё это время были только «временные сложности». Три года, Алексей.
Оксана поднялась из-за стола. Без истерики, без крика. Просто взяла сумочку, бросила на Алексея такой взгляд, после которого, наверное, долго не спят, и пошла к выходу.
Алексей метнулся следом:
— Оксана! Подожди! Я сейчас всё объясню!
Дверь «Веранды» мягко закрылась за ними. В зале сразу стало странно тихо. Официант отошёл в сторону и с очень серьёзным видом принялся протирать бокал, хотя тот и так был чистым. На столе осталась тарелка с лососем, к которой Егор даже не прикоснулся. Бокал с недопитым вином. И несколько листов из моей папки: судебное решение, справка о задолженности и один скриншот, где Алексей писал: «Клянусь, на этой неделе точно».
Я подняла Егора со стула. Он не спорил и не упирался. Встал сразу, словно только и ждал, когда всё это закончится. Я осторожно положила ладонь ему на плечо.
— Пойдём.
— Мам…
— Что?
— Он теперь заплатит?
Я не нашлась, что сказать. Просто вывела его из ресторана, и мы пошли по улице молча. Апрельский ветер подталкивал нас в спину. Егор шагал рядом, сунув руки в карманы куртки, и долго ничего не говорил.
Потом всё-таки произнёс:
— Ты знала, что он будет там. Поэтому и пришла.
Это был не вопрос. Он уже сам всё понял.
— Да, — сказала я.
— И папку ты заранее подготовила.
— Да.
Он снова замолчал. Мы прошли почти полквартала, прежде чем он тихо добавил:
— У меня не шесть медалей. Восемь.
Я обняла его одной рукой прямо на ходу — неуклюже, сбоку. И он не отстранился. Впервые за последние полгода не отстранился.
Дома вечером я сварила макароны. Самые обычные — с сыром и зеленью. Егор съел две тарелки, потом спросил, можно ли после ужина посмотреть фильм. Я разрешила.
Мы устроились на диване, на экране шло что-то приключенческое, с погонями и глупыми шутками, а я думала: двести сорок рублей за чай и три года вытянутых нервов — вот цена того выражения лица, которое появилось у Алексея, когда он увидел папку.
Только радости не было. И это оказалось самым странным. Я почему-то ждала облегчения. Думала, что внутри отпустит, станет легче дышать. Но вместо этого появилась вязкая тяжесть. Будто я поступила правильно — и в то же время что-то безвозвратно сломала.
Егор уснул прямо на диване. Я накрыла его пледом и ещё немного постояла рядом. Лицо у него было спокойное, почти совсем детское. Без той взрослой привычки опускать глаза и делать вид, будто ему всё равно.
И тут меня кольнула мысль: теперь он будет помнить не отца за праздничным столом. А меня. С папкой. С бумагами, разложенными между тарелками и бокалами.
Это лучше? Хуже? Я не знала.
Но сильнее всего в голове крутилась другая мысль, от которой я весь вечер пыталась отмахнуться.
По вторникам Егор обычно звонит отцу. Так у них заведено. И что теперь Алексей ему скажет?
Прошло две недели.
В среду мне позвонила Оксана. Сама. Откуда она взяла мой номер, я так и не поняла. Говорила она сухо, короткими фразами, без лишних эмоций:
— Я не знала. Он говорил, что вы сами отказались от алиментов. Что вам ничего не нужно. Я всё проверила. Вы были правы.
На следующий день Алексей перевёл пятьдесят тысяч. Впервые за три года. Без длинных сообщений, без обещаний «завтра точно», без оправданий. Просто перевод. Цифры на экране телефона. Я смотрела на них минуты две, наверное. Потом погасила экран и убрала телефон.
Но Егору он так и не позвонил. Уже вторую неделю.
Один вторник прошёл в полной тишине. Потом следующий — снова ничего. Сын стал мрачным, будто внутри у него постоянно шёл дождь. Телефон проверяет каждый час. Кладёт его на стол экраном вниз, а через десять минут снова переворачивает. Делает вид, что просто так, но я всё вижу.
Вчера он спросил:
— Мам, папа из-за того кафе на меня обиделся?
Я ответила:
— Не знаю.
Врать не стала. Но и всю правду сказать не смогла.
Теперь по вечерам я лежу в темноте и смотрю в потолок. Папка стоит на полке. Уже неполная — часть листов так и осталась тогда на полу в «Веранде». Миллион семьдесят семь тысяч долга. Минус пятьдесят. Впереди ещё очень длинная дорога.
А Егор молчит. И снова мнёт хлеб за ужином.
Вот я и думаю: я тогда перегнула в кафе? Или Алексей сам довёл всё до этого?