Там уже выстраивалась совсем иная цепочка: протоколы, объяснительные, заявления, визиты комиссий, бесконечные проверки, а потом, возможно, и суд. Вслед за этим — крики Оксаны, ярость Игоря, тяжелые материнские упреки, от которых не спрячешься даже за закрытой дверью.
Но страшнее всего Марина видела не это. Перед глазами стояло лицо Кирилла. Его лицо в школьном коридоре, где дети будут тыкать в него пальцами и шептаться: правда ли, что его мама пьет, правда ли, что его хотят отнять у родных?
Соседи тоже не промолчат. Одни станут бросать ей вслед: «Это все из-за тебя». Другие будут качать головами, будто именно она совершила что-то постыдное. Игорь наверняка сорвется на крик: мол, она полезла куда не просили, разрушила то, что еще можно было удержать.
А ради чего? Чтобы потом навсегда остаться для Кирилла посторонней женщиной, той самой теткой, которая вмешалась и окончательно развалила его семью?
Хотя разваливать там, по правде говоря, было уже нечего. Все давно держалось не на любви и не на заботе, а на молчании ребенка, на его привычке терпеть и не жаловаться.
Марина взяла мобильный. В недавних вызовах все еще горел номер Ирины Викторовны. Она смотрела на экран долго, будто надеялась, что решение примется само. Прошла минута, потом другая. Палец замер над строкой удаления.
В памяти вдруг всплыл Игорь — не сегодняшний, злой и чужой, а тот, из детства. Он сажал ее себе на плечи, уносил от дворовых мальчишек, которые дразнили ее, отдавал половину конфеты, хотя сам обожал сладкое. Тогда он казался ей защитником, почти героем. Старшим братом, за которым можно идти куда угодно.
Теперь же в его глазах она стала угрозой. Человеком, который посягает на его дом, его жену, его деньги и его представление о том, что семья должна оставаться семьей любой ценой.
Вспомнился и голос матери: «Не вмешивайся». С детства она повторяла им, что родные обязаны держаться вместе. Только сейчас это «вместе» почему-то означало одно: притворяться, будто ничего ужасного не происходит за дверью квартиры Игоря.
Марина медленно набрала воздуха, выдохнула и нажала: «Удалить из недавних». Потом открыла список контактов, нашла номер Ирины Викторовны и заблокировала его.
С глаз долой — будто бы и из сердца вон. Но легче не стало. Наоборот, внутри сделалось мерзко, глухо и пусто. Марина подошла к окну.
Во дворе Галина Ивановна вела Кирилла за руку. Они уже успели отойти довольно далеко, поэтому казались маленькими, почти игрушечными. Мальчик шел, опустив голову, внимательно глядя под ноги. На тетин дом он ни разу не обернулся.
Марина подумала: может, так и лучше? Пусть больше не приходит. Пусть не знает, что здесь могло быть безопасно. Пусть не мучается сам и не мучает ее своей надеждой.
Поздно вечером позвонила мать. В ее голосе слышалась усталость, но вместе с ней — странное довольство, словно она действительно поставила точку.
— Ну вот, Марина, все уладила, — сказала она. — Я поговорила с Оксаной. Она обещала закодироваться, как только Игорь вернется. А пока я сама буду к ним заходить, присматривать. Так что не накручивай себя, мы справимся. Главное — ты больше никуда не звони. Семья — это святое.
— Да, мам, — почти шепотом ответила Марина. — Я поняла.
— Вот и хорошо. А то наговорила на эмоциях, а расхлебывать потом всем нам. Целую.
Связь оборвалась короткими гудками.
Марина опустила телефон и еще долго сидела в темноте, так и не включив свет. Ей было тридцать пять. Своей семьи у нее не было. И сейчас она ясно понимала: собственными руками закрыла дверь перед единственным человеком, который по-настоящему нуждался в ней.
Но страх стать чужой для родных, страх разрушить последние остатки хрупкой семейной иллюзии оказался сильнее жалости, сильнее совести, сильнее всего.
Ночью ей приснился Кирилл. Он стоял в той самой прихожей, прижимая к себе рюкзак, и смотрел на нее своими слишком взрослыми, пустыми глазами. А потом тихо спросил:
— Теть Марин, почему вы за мной не пришли?
Марина проснулась, вся мокрая от холодного пота. Она долго лежала неподвижно и смотрела в потолок, слушая, как за стеной ровно и безжалостно тикают часы. Они отсчитывали время, которое уже нельзя было вернуть, и выбор, который она уже сделала.