Тётя Ирина ненадолго замолчала, будто подбирая слова.
— Он в доме всё наладил, крышу привёл в порядок, сад не запускал. Светлана рядом с ним словно ожила, Мария. Только жаль, что времени ей досталось мало.
— Чего она не успела? — тихо спросила я.
— Просто пожить в радость, — ответила тётя.
После разговора я долго сидела с телефоном в руке. На экране светилась старая мамина фотография: лето, тот самый сад, в руках грабли. На ней было голубое платье, которого я совсем не помнила. Может, его подарил Виктор. А может, это была одна из тех подробностей её жизни, куда меня не пустили.
Утром меня разбудил запах блинов. Я вышла на кухню и увидела Виктора у плиты: он ловко переворачивал румяные кружки, будто делал это здесь всю жизнь.
— Подумал, ты, наверное, с вечера толком ничего не ела, — произнёс он, даже не обернувшись. — Садись, завтрак готов.
Мы устроились за столом. Я молча наблюдала, как он ставит передо мной чашку, наливает чай, берёт из нужного ящика ложки. Он двигался по кухне спокойно и уверенно. Знал, где лежит сахар, где полотенца, где мама держала мёд. В этом доме он был не гостем.
— Ты приехала мамины вещи разобрать? — спросил он спустя несколько минут.
— Да, — кивнула я. — И с домом надо понять, что делать.
Виктор опустил взгляд на чашку.
— Если ты не против, я бы дом не продавал. Я к нему привык. К саду тоже. И к… ней. Здесь всё ещё кажется, будто Светлана рядом.
— Я не возражаю, — сказала я после паузы. — Просто мы с вами почти чужие.
— Значит, будем знакомиться, — негромко ответил он.
После завтрака он провёл меня по дому. Показал мамину спальню, которая уже давно была их общей: его рубашки висели рядом с её халатами, на полке стояли их книги — одни и те же детективы, затёртые от чтения. На комоде лежала фотография в рамке. Мама — с аккуратно подкрашенными волосами, Виктор — с букетом в руках. Снимок явно был сделан специально, но улыбки у них получились настоящие.
— Мы тогда на озеро ездили, — сказал он. — Там и сфотографировались. Она смущалась, всё повторяла: «Ну прямо как девчонка, честное слово».
Я коснулась пальцами холодного стекла.
— С нами она такой не была. Всегда сдержанная, молчаливая. Словно всё внутри прятала.
— Потому что ты часто её оценивала, — произнёс Виктор.
Я уже хотела возмутиться, но слова застряли. В памяти всплыл давний разговор: я, ещё совсем молодая, бросаю ей с раздражением: «Мама, ты потому одна, что никого к себе не подпускаешь». Она тогда ничего не ответила. Наверное, могла бы. Но промолчала.
— Я ей много лишнего говорила, — призналась я. — Не думая.
— Она всё равно знала, что ты её любишь.
— Знала, — сказала я. — Но всё равно боялась.
Виктор лишь кивнул.
Потом мы вышли в сад. Он показывал, где они вместе посадили молодые яблони, где Светлана мечтала поставить беседку, где успела разбить клумбу, но так и не довела её до конца. Он говорил спокойно, но в каждом слове слышалась боль по тому, что уже никогда не случится.
— Она болела? — осторожно спросила я.
— Сердце шалило, — ответил он. — Неделю отлежалась, потом поднялась и заявила: «Пойду картошку окучивать». Я не пустил. Она рассердилась, весь вечер дулась. А ночью…
Он осёкся и провёл ладонью по глазам.
— Я сразу врача вызвал. Только всё произошло слишком быстро. Если тебе важно знать — она не мучилась.
— Важно, — сказала я и сжала его руку. — Спасибо.
Он руки не убрал.
Вернувшись в дом, я снова принялась за вещи. В ящике прикроватной тумбочки нашёлся мамин ежедневник. Я открыла его примерно посередине и сразу узнала почерк — каждую завитушку, каждую неровную букву. Только написанное казалось мне чужим.
«Сегодня он сказал, что я красивее всех. Я засмеялась, а он даже обиделся. В моём возрасте красота уже не главное, но, наверное, ему виднее. У него, когда он так говорит, глаза смеются. Разве я раньше такие глаза видела? Кажется, нет».
На другой странице было:
«Приезжала Кира. Спросила: “А это кто?” Я ответила: “Родственник”. И зачем соврала? Боюсь. Если мы распишемся, придётся сказать Марии. А она… не знаю, как посмотрит на меня. Влюбилась, будто девчонка. Но мне хорошо. Очень хорошо рядом с ним».
Я закрыла тетрадь.
— Нашла? — Виктор стоял у двери.
— Она писала о вас, — сказала я. — И обо мне. Боялась моей реакции.
— Боялась, — подтвердил он. — Но любила тебя.
— Почему вы не настояли, чтобы она рассказала?
— Я пытался. Не один раз. А она говорила: «Не подгоняй судьбу». Вот я и ждал.
Он присел рядом.
— Знаешь, что она записала в конце прошлого года? «Хочу, чтобы Мария узнала. Надо перестать бояться». Только не успела.
— А вы сами не боялись?
— Боялся, — ответил он. — Боялся потерять её. И всё равно потерял. Но теперь у меня есть ты.
Его большая шершавая ладонь легла поверх моей.
— Не держи на неё зла, дочка. Она была счастлива.
— Я не злюсь, — прошептала я. — Просто я ничего не знала.
Мы долго сидели молча. Потом шкатулку с письмами я осторожно убрала в сумку.
Следующие два дня прошли за разбором вещей. Виктор помогал тихо, не вмешивался, не командовал, только иногда подсказывал: «Это она ещё с зимы приготовила», «А это подруга подарила, но Светлана ни разу не надела», «Вот это я ей купил, она берегла».
Я складывала в отдельные коробки то немногое, что решила забрать с собой.