Туда легли старые снимки, мамина вышивка и её неброские украшения — совсем немного, почти ничего ценного, если смотреть чужими глазами. Всё остальное — платья, чашки, кастрюли, книги — мы решили раздать: что-то соседям, что-то отнести в церковь.
— А вы себе ничего не хотите оставить? — спросила я Виктора.
Он покачал головой.
— Мне многого не нужно. Разве что её платок возьму. Тот самый, синий, в котором она вечерами выходила во двор.
Он вытащил из комода шерстяной платок, осторожно провёл по нему ладонью, потом поднёс к лицу. Наверное, ткань ещё хранила мамины духи, тепло её рук, что-то неуловимое, что невозможно было забрать иначе.
Я отвернулась к окну, чтобы он не заметил, как у меня выступили слёзы.
На третий вечер мы сидели на веранде. Луна уже поднялась высоко, звёзды казались особенно яркими. Виктор заварил чай, поставил на стол печенье, которое испёк сам — снова по маминому рецепту.
— Завтра я уеду, — тихо сказала я. — Рано утром.
— Приезжай ещё, — ответил он без просьбы, но с такой надеждой, что у меня сжалось сердце.
— Приеду. На новогодние праздники обязательно.
— За дом не тревожься. Я присмотрю.
— Спасибо вам, — произнесла я. — И за дом, и за то, что были с ней. Тогда, когда меня рядом не было.
— Светлана никогда тебя не упрекала, — сказал он. — Ни разу.
Я помолчала.
— А вы… останетесь здесь?
— А куда мне деваться? — Виктор негромко усмехнулся. — Я всю жизнь в деревне прожил. Тут моя земля. И Светлана тут. Будто часть её всё ещё осталась в этих стенах.
— Я рада, что теперь знаю о вас, — сказала я.
Он только улыбнулся.
Проснулась я на рассвете, когда край неба едва начал розоветь. На кухне уже звенела посуда: Виктор собирал мне еду в дорогу.
— Возьми, — он протянул мне пакет. — Пирожки с капустой. Ваши любимые. Она часто такие пекла.
— Спасибо.
— И ещё вот это. — Он достал знакомую старую шкатулку. — Тут письма. От её матери. И для тебя.
Я прижала шкатулку к себе.
— Спасибо.
— А это ключи, — сказал он, протягивая связку. — От дома. Теперь он твой, распоряжайся как знаешь.
Я посмотрела на ключи и не взяла.
— Пусть останутся у вас. Вы здесь хозяин.
Виктор улыбнулся и убрал связку в карман.
— Приезжай, Мария. Дом будет ждать.
— Я приеду.
Я вышла на крыльцо. Солнце поднималось всё выше, золотило старые стены, сад, веранду. Виктор стоял в дверях, прислонившись к косяку, в простом свитере с заплатами на локтях. Ещё месяц назад он был для меня совершенно чужим человеком. А теперь — странно и тихо — стал почти родным.
Я села в машину, завела мотор и, отъезжая, помахала ему в зеркало заднего вида. Он поднял руку в ответ.
Обратная дорога показалась намного короче. Всю дорогу я думала о маме. О том, что считала её одинокой. О том, что она всё-таки жила — по-своему, осторожно, не посвящая меня в подробности. О том, как сильно боялась моего непонимания.
Я не осуждала её. Я плакала. И улыбалась сквозь слёзы.
Через месяц я снова поехала в деревню. На этот раз взяла с собой Ольгу — хотела показать ей дом, который теперь стал почти моим, и познакомить с Виктором.
Мы приехали ближе к вечеру. Он встретил нас у калитки в фартуке, держа в руке морковку.
— А я уж вас заждался, — весело сказал он. — Суп готов, пироги тоже поспели.
— Виктор, это Ольга, моя подруга, — представила я.
— Очень приятно, — он крепко пожал ей руку. — Проходите, не стойте на улице.
Мы поднялись на веранду. На столе лежала скатерть, блестел самовар, стояли расписные тарелки — всё было так, как любила мама.
Ольга наклонилась ко мне и шепнула:
— Как у вас здесь уютно.
Я кивнула. Уютно — потому что в этом доме жила любовь. И она не исчезла вместе с мамой.
За ужином Виктор вспоминал о Светлане то, чего я никогда не слышала: как они ходили за грибами, как она пугалась грозы, как он уговаривал её не бояться раскатов грома. Я слушала и думала, сколько же времени мы потеряли. И сколько, может быть, у нас ещё впереди.
Мы остались на три дня. Днём гуляли по саду, вечером топили печь, а потом долго разговаривали, пока часы не переваливали за полночь. Виктор показал мне альбом, который они вели вместе: фотографии, сухие цветы между страницами, короткие записки. На последнем листе маминой рукой было написано: «Мария, приезжай. Я очень хочу, чтобы ты с ним познакомилась». Но письмо так и не было отправлено.
— Она боялась, — снова сказал Виктор. — Думала, ты не поймёшь.
— Поняла бы, — ответила я. — Если бы знала. Теперь понимаю.
Перед отъездом он положил мне в сумку банку своего мёда и засушенную веточку сирени.
— Приезжай, дочка, — сказал он.
И это слово прозвучало впервые. Не «Мария», а именно — дочка.
— Приеду, — пообещала я. — И вы ко мне приезжайте. Бываете в городе?
— Бываю, — улыбнулся он. — Редко, но случается.
— Тогда я буду ждать.
Мы обнялись. От него пахло деревом, печным дымом и мамой — всем тем, что осталось жить в этом доме.
Я уехала, но уже знала: обязательно вернусь. Вернусь туда, где меня ждут. В дом, в котором мама, наверное, всё это время была счастлива. Просто я об этом не знала.