Вечером Андрей всё-таки спросил:
— Зачем ты это в общий чат вынесла? При всех-то зачем?
И вот тогда в этой истории впервые всплыла та самая мультиварка — пока ещё не предметом, а как символ всего, что на меня собирались повесить.
Билеты Сергей взял спустя три дня. Тоже на поезд. На те же числа, что и у нас. Сразу на всю свою семью и ещё на маму. Андрей сообщил мне это за ужином, будто между делом, словно речь шла о погоде. Кажется, это была среда. Хотя нет, вторник: по вторникам у нас на работе поздняя приёмка, я вернулась почти в десять вечера, а Андрей сам разогревал мне ужин. Такое случалось нечасто, значит, он уже заранее понимал, что разговор будет неприятный.
— Ну вот, — сказал он. — Они уже купили билеты. Теперь что, сдавать?
— Андрей, я же неделю назад написала: жильё рассчитано на четверых. Хозяин сказал чётко — больше не пустит.
— Да поговорим мы с твоим хозяином. Дадим сверху немного, и вопрос закрыт.
— Из каких денег дадим? Из моей премии?
Он поставил передо мной тарелку с макаронами по-флотски и сел напротив. Вид у него был такой, будто это я придумала проблему на пустом месте.
— Наташ, я правда не понимаю, — произнёс он. — Тебе что, жалко? Это же мама. Это мой брат. Мы с Сергеем в детстве каждое лето к морю ездили. С отцом, на старенькой «Таврии». Отец всё говорил: вот появятся внуки — снова все вместе поедем. Только не успел.
Он замолчал и уставился в вилку. Я видела: ему больно. Правда видела. И свёкра я уважала, даже любила по-своему. Виктор Сергеевич был тёплый, смешной человек. На нашей свадьбе он отплясывал с моей мамой так, что у него пуговица с рубашки отлетела и укатилась под стол.
— Андрей, давай по-человечески, — сказала я уже мягче. — Пусть приезжают. Пусть снимут что-нибудь рядом хотя бы на пару-тройку дней. Будем вместе ходить на пляж, ужинать вместе, гулять сколько угодно. Но ночевать — отдельно.
— Сергею не на что снимать.
— Тогда помоги ему. Из своих денег.
— У меня нет своих, ты же знаешь. Всё в машину ушло.
И это было правдой. Весной он менял сцепление, отдали около двадцати четырёх тысяч гривен. Я тогда не спорила и не припоминала.
На следующий день я сама позвонила Валерии. Решила поговорить нормально: без мужчин, без взаимных уколов, по-женски.
— Валерия, давай я вам найду жильё поблизости, — предложила я. — Недорогое. У хозяина сосед что-то сдаёт, я могу узнать, может, уступит по цене. А днём будем все вместе: море, пляж, прогулки.
— Наташ, ну не будь такой, — протянула она. — Зачем ты всё раздуваешь? У вас же две комнаты. Мы можем на балконе устроиться, дети на полу лягут, им даже весело будет.
— Хозяин больше четырёх человек не заселит.
— Да скажем, что мы просто в гости зашли. Он что, ночью с проверкой явится?
— Валерия, я не хочу обманывать человека. И не хочу девятерых в двухкомнатной квартире.
— Ну ясно, — сказала она таким тоном, будто обо мне окончательно всё поняла. — Ладно, Наташ, сами решим.
Вот скажите, я должна была соглашаться? Тогда я и сама не знала, как правильно. С одной стороны — свекровь с новым синим купальником, которая десять лет не видела моря. С другой — девять человек в двушке, кастрюли, раскладушки, Валериина мультиварка, толкотня в ванной и мой первый нормальный август за три года.
Через пару дней Матвей, мой четырнадцатилетний сын, зашёл ко мне на кухню. Потоптался возле холодильника, открыл дверцу, достал йогурт, покрутил в руках и так и не открыл.
— Мам, мы точно поедем к морю?
— Точно. А почему спрашиваешь?
— Да просто. Папа вчера на балконе с дядей Сергеем по телефону разговаривал. Я был в комнате, окно открыто. — Матвей поставил йогурт обратно на полку. — Папа сказал: «Не переживай, Наталья поворчит и успокоится. Она всегда так».
Он говорил не мне в глаза, а куда-то в холодильник. Ему было неловко, я это видела. Возможно, он вообще не хотел вмешиваться, но всё-таки сказал.
— А ты сам как считаешь? — спросила я.
— Я считаю, что у Сергеевых детей постоянно сопли, — ответил Матвей. — И что я не хочу спать на полу. Но это вроде не моё дело.
— Спасибо, Матвей, — сказала я. — Иди, я дальше сама.
«Поворчит и успокоится». Восемнадцать лет мы женаты, и, выходит, все эти восемнадцать лет он именно так меня и воспринимал. Самое обидное — он ведь не совсем ошибался. Обычно так и происходило: я возмущалась, потом сдавалась, варила суп на всех, мыла за всеми тарелки и улыбалась на общих фотографиях, будто всё замечательно.
Почему-то вспомнилось, как в девять лет отец возил меня на Арабатскую Стрелку. Мы жили в палатке на почти пустом берегу, и каждое утро он заплывал так далеко, что я переставала его видеть. Я стояла у воды и ревела от страха. А он возвращался посиневший от холода, смеялся и говорил, что море проверяет людей на смелость. Тогда я решила, что море — это место, где одновременно страшно и хорошо. Не знаю, к чему я это вспомнила, но вспомнила.
В тот же вечер я набрала хозяина и спросила, можно ли отменить бронь. Он тяжело вздохнул и объяснил: если отмена за две недели, предоплату возвращают, но удерживают десять процентов. Я теряла тысячу семьсот девяносто две гривны. Я сказала:
— Отменяйте.
Он помолчал, потом произнёс:
— Жаль, дорогая. Хорошая ты. Точно отменять?
— Точно.
После этого я до часу ночи сидела с ноутбуком на кухне. Перебирала варианты, сравнивала цены, читала отзывы и в итоге нашла маленькую квартиру в Мелитополе.