Я выдержала короткую паузу, давая сказанному осесть у них в головах, и уже спокойнее продолжила:
— И запомните ещё кое-что: ваша мама не получает право командовать в моей спальне только из-за того, что ты, Дмитрий, не сумел сказать ей «нет».
Я перевела взгляд на свекровь.
— Привести её сюда, раздать ключи и попытаться оформить регистрацию без моего согласия не выйдет. Это квартира, а не вокзальный зал ожидания с древним сервантом у входа.
Валентина Сергеевна резко подалась вперёд, будто собиралась взорваться очередной тирадой, но внезапно замолчала. Рулетка, выглядывавшая из кармана её кофты, уже не казалась жезлом хозяйки положения. Теперь это был просто дешёвый пластиковый предмет, нелепо торчащий сбоку.
А папка с документами лежала на столе тяжело и уверенно, словно чугунная сковорода, которой при желании можно было не только аргументировать, но и припечатать.
— Ты… родную мать выгоняешь? — выдавила свекровь, мгновенно сменив начальственный тон на обиженно-слезливый.
— Никто вас на улицу не гонит, — ровно ответила я. — У вас есть своя хорошая двухкомнатная квартира. Или вам там одной трудно? Нужен постоянный уход?
Я повернулась к мужу.
— Дмитрий, ты же так переживал за маму? Сам отдал ей ключи у меня за спиной, матрас купил, планы строил. Прекрасно. Значит, сыновний долг у тебя проснулся. Иди, собирай вещи.
— В каком смысле… куда? — Дмитрий растерянно заморгал.
— К маме. Забота о близких особенно убедительна, когда близкий живёт не за мой счёт и не в моей комнате.
Я кивнула в сторону Валентины Сергеевны.
— Поедешь к ней. Будешь помогать по хозяйству, следить за давлением, носить продукты и доказывать любовь поступками, а не моими квадратными метрами.
Он открыл рот, но я не дала ему вставить ни слова.
— А если решишь остаться здесь, завтра же подаю иск о разделе имущества. Получишь свои скромные метры, продашь их за смешные деньги и всё равно отправишься к маме. Только уже без обратного билета.
В тот вечер я сама помогла Дмитрию уложить вещи в спортивную сумку, вызвала такси и выставила за дверь обоих — вместе с коробкой хрусталя, которую Валентина Сергеевна так торжественно притащила «для новой жизни».
После этого началась удивительная неделя тишины.
Я приходила в вымытую, спокойную квартиру, спала в собственной спальне, предварительно сдвинув чужой матрас на пол, и отлично понимала: на другом конце города уже медленно созревает бытовая катастрофа.
Дмитрий был человеком с крепко укоренившимися привычками. Он искренне верил, что глаженые рубашки сами появляются в шкафу, еда каким-то чудом размножается в холодильнике, а носки, брошенные возле дивана, исчезают в неизвестном направлении без участия живых людей.
Валентина Сергеевна, напротив, последние десять лет существовала одна — в безупречной чистоте, тишине и таком порядке, где даже пылинки будто стояли по стойке смирно.
Уже на третий день Дмитрий звонил мне с унылым вопросом, какой кнопкой запускается стиральная машина.
На пятый до меня добрались новости: Валентина Сергеевна жаловалась всё той же тёте Галине на «здоровенного мужика», который выметает всё из холодильника, смотрит телевизор почти до ночи и оставляет после себя крошки на столе.
И тут выяснилось: гордо рассказывать соседкам о взрослом сыне — это одно.