А жить с этим самым взрослым сыном под одной крышей, кормить его, стирать за ним и терпеть его крошки на собственной кухне — совсем другая история.
Спустя ровно семь дней в нашу дверь раздался осторожный звонок.
На площадке стоял Дмитрий. Один. Растерянный, помятый, с таким лицом, будто его не в гости отправляли, а в ссылку.
— Оксан… я вернулся, — пробормотал он, переминаясь у порога. — Маме уже лучше. Давление нормальное. Она сказала, что сама со всем справится.
Я заняла проход, сложила руки на груди и даже не подумала отойти.
— Какое стремительное выздоровление. Прямо случай для медицинской конференции, — сухо сказала я. — Слушай внимательно, Дмитрий. Обратно ты заходишь только на моих правилах.
Он опустил глаза и молча кивнул.
— Первое, — произнесла я чётко, не торопясь. — Сейчас же переводишь мне на карту деньги за матрас, который ты купил из наших общих средств, не спросив меня.
Дмитрий потянулся за телефоном.
— Второе. Грузчиков вызываешь сам. И завтра этот «лечебный» матрас вывозят из моей спальни.
Он снова кивнул.
— Третье. Если я ещё хоть раз узнаю, что ты за моей спиной кому-то что-то обещал, обсуждал мою квартиру или раздавал ключи, — поедешь к маме уже не на неделю, а с чемоданами и заявлением на развод. Я достаточно ясно выразилась?
— Да, — глухо ответил он, открывая банковское приложение.
— И ключи, — добавила я.
Без споров Дмитрий снял с общей связки ключи от квартиры и положил их мне на ладонь.
Только после этого я впервые за всю неделю сделала шаг в сторону и впустила его внутрь.
А в субботу начался второй акт этого семейного отступления.
Сначала приехали грузчики и вынесли матрас. В заводской плёнке он уже не выглядел ни солидным, ни оздоровительным. Скорее — неловким доказательством чужой наглости.
Потом появилась Валентина Сергеевна — забирать то, что осталось от её несостоявшегося штаба переселения: коробки, хрусталь и мечту пристроить румынский сервант в моей спальне.
Она молча перетаскивала вещи к лифту, а с площадки за происходящим наблюдала тётя Галина. Смотрела внимательно, почти с профессиональным интересом, будто фиксировала финал большого спектакля.
От прежней командирской выправки Валентины Сергеевны не осталось ничего. Она больше не распоряжалась, не давала указаний и даже не косилась в сторону моей двери.
Тётя Галина, разумеется, промолчать не смогла.
— Валентина, а как же ЦНАП? Вы же вроде собирались регистрацию оформлять?
Свекровь так прижала к груди коробку с хрусталём, словно внутри лежали последние документы её провалившейся операции.
— Передумала, — выдавила она сквозь зубы.
— Случается, — спокойно сказала я. — Иногда одной недели семейного уюта хватает, чтобы человек внезапно вспомнил, где он вообще-то живёт.
Неделя рядом с родным сыном подействовала на Валентину Сергеевну лучше любых лекарств.
Вылечила и от давления, и от тоски, и особенно — от привычки устраиваться за чужой счёт.