Его стройная, казалось бы, безупречная схема дала трещину, едва столкнулась с реальностью.
В его представлении всё было предельно ясно: есть семья, есть сестра, сестре требуется поддержка. Жена — часть семьи, значит, и она обязана подключаться. На этом логика заканчивалась. Любое несоответствие этой формуле он воспринимал как поломку системы.
— Ладно, давай иначе, — он повернулся к ней с выражением подчеркнутой снисходительности, будто разъяснял первокласснице очевидную истину. — Никаких оптовых складов. Поедем в наш супермаркет возле дома. Я возьму самую большую тележку. Ты просто идёшь рядом и показываешь, что нужно. Я сам всё сложу, сам покачу, сам загружу в багажник. У лофта тоже сам разгружу и занесу. Тебе не придётся поднимать ничего тяжелее телефона. Я же не зверь, я понимаю ситуацию. Я не враг тебе и нашему ребёнку.
Последние слова он произнёс с особым нажимом, словно выкладывал на стол решающий аргумент. Однако Мария смотрела на него так, будто он лишь подтвердил её самые тревожные догадки.
— Ты правда не понимаешь? — её голос звучал тихо, но в этой тишине ощущалось куда больше напряжения, чем в крике. — Речь не о ящике с минералкой. Дело вообще не в тяжестях. Это мой единственный выходной. Единственный день, когда я могу не вскакивать по будильнику, не краситься, не изображать бодрость перед коллегами. День, когда я вправе просто лежать, читать и есть абрикосы, потому что мне так хочется. А ты предлагаешь провести его среди полок, пусть даже без сумок в руках. Продумывать список, вспоминать, хватит ли салфеток, выбирать сыр к вину, проверять, не забыли ли оливки. Это тоже работа, Юрий. Организационная, умственная. И я не понимаю, почему заниматься ею должна я, а не Орися или её подруги, которым не приходится по ночам ворочаться в поисках удобной позы.
Её доводы были выстроены чётко и логично — и именно это злило Юрия. Зацепиться было не за что, поэтому он решил перейти на личности. Его лицо напряглось, растерянность сменилась глухим раздражением.
— Потому что мы семья! Вот в чём дело! У моей сестры скоро главное событие в жизни, и это важно для всех нас. Почему ты каждый раз воспринимаешь всё в штыки, когда речь идёт о моих родных? Может, дело не в усталости? Может, тебе просто не по душе моя семья. Ты ищешь любой повод, чтобы держаться в стороне.
Это был уже не спор, а прямое обвинение — попытка надавить на чувство вины. Но Мария не отступила. Напротив, она выпрямилась, и её взгляд стал жёстче.
— Я ищу повод? Серьёзно? Мой живот, из‑за которого я уже не могу нормально завязать шнурки, — это слабый аргумент? Хорошо, напомню другие. День рождения твоей мамы полгода назад. Помнишь? Я одна накрывала стол на двадцать человек. Двадцать! Резала салаты, делала закуски, расставляла тарелки — потому что твоя Орися, бедная, устала после укладки в салоне. А где был ты? «Помогал» отцу чинить кран в ванной. Который, кстати, как не тёк тогда, так и не течёт сейчас. Вы просто сидели в закрытой ванной и пили пиво, пока я металась по кухне. Я не дистанцируюсь от твоей семьи, Юрий. Я устала быть для них удобной бесплатной опцией. Тем человеком, который всегда подставит плечо и закроет любую дыру. А ты либо не замечаешь этого, либо не хочешь замечать — потому что так проще.
Воспоминание о том дне повисло между ними тяжёлым, неопровержимым фактом. Это был не эмоциональный выпад, а событие, которое оба прекрасно помнили. Юрий замолчал — возразить было нечего. Он отчётливо помнил и тот вечер, и «починку» крана, и вкус пива. Пойманный на манипуляции, он сделал привычный для себя шаг — отступил, чтобы собраться и позже переложить вину на кого‑то другого.
Он ничего больше не сказал. Не хлопнул дверью, не швырнул чашку. Просто развернулся и вышел из комнаты с видом оскорблённой добродетели — спина прямая, походка подчеркнуто спокойная, будто его благородные намерения были грубо растоптаны. Мария слышала, как он прошёл на кухню, открыл холодильник, затем щёлкнула балконная дверь. Он удалился на свою территорию — курить и размышлять о том, как с ним несправедливо поступили.
Мария осталась на диване. Формальная победа в споре не принесла ни удовлетворения, ни облегчения. Во рту ощущался кислый привкус, к ноющей спине добавилась тяжесть в голове. Каждый такой разговор выжимал её почти досуха, оставляя лишь усталость и ощущение полной опустошённости.