— С калекой? — глухо подсказал Дмитрий.
Екатерина опустила глаза, но спорить не стала.
— Ты и сам всё понимаешь. Прости, Дима, свадьбы не будет.
Она поднялась, отвернулась и вышла из палаты так быстро, будто боялась задержаться хотя бы на минуту. Дмитрий остался лежать неподвижно. Казалось, по нему ударили не словами, а чем-то тяжёлым и безжалостным. Потом он резко вытащил из-под головы подушку, прижал её к лицу и хрипло, почти по-звериному застонал. В этом стоне смешались боль, унижение и полная беспомощность. В тот миг мир будто разом выцвел.
Домой его отпустили только спустя три месяца — после больницы и курса в реабилитационном центре. Но ноги так и не откликнулись. Прежний весёлый, лёгкий на подъём Дмитрий словно исчез. На его месте оказался мрачный, раздражительный человек, которому всё было не мило. Владимир Сергеевич делал всё, что мог, чтобы хоть как-то вернуть сыну интерес к жизни, но Дмитрий будто не видел ни заботы, ни стараний.
Однажды отец не выдержал и с горечью сказал:
— Если бы мать увидела тебя сейчас, ей было бы очень больно.
Дмитрий криво усмехнулся.
— Конечно. Кому понравится сын-инвалид?
— Дурак ты, — резко оборвал его Владимир Сергеевич. — Она страдала бы не из-за кресла и не из-за твоих ног, а из-за того, что ты сам себя заживо хоронишь. Может, хватит уже жалеть себя? Ты ведь даже попытаться не хочешь!
— А смысл? — устало бросил Дмитрий. — И так понятно: ходить я больше не буду.
— С чего ты это взял? Ты врач? Пророк? Бог? Сколько людей вставали, когда им все говорили, что надежды нет. И о тебе врачи не сказали, что всё потеряно.
— Да оставь ты меня, — отмахнулся сын.
Он отвернулся к стене, ясно показывая, что разговор окончен.
С каждым днём Дмитрий всё сильнее проваливался в своё отчаяние. Он перестал следить за собой: не брился, не стригся, почти не переодевался. Часами лежал на диване, уставившись в пустоту, будто перед глазами была не комната, а какая-то бездонная яма. Домработница сначала пыталась с ним разговаривать, уговаривала поесть, выйти на воздух, привести себя в порядок. Но однажды он сорвался:
— Сколько можно вокруг меня кружить? Надоели со своей заботой! Я не встану, понятно? Никогда! Смиритесь уже и оставьте меня в покое. Слушать противно!
После этого женщина перестала лезть к нему с разговорами.
Психологи приходили один за другим. Психотерапевты пробовали разные подходы. Владимир Сергеевич хватался за любые советы, договаривался о консультациях, искал специалистов, менял методы. Но всё было впустую. Дмитрий словно закрылся изнутри на тяжёлый засов, и достучаться до него не мог никто.
И тогда Владимир Сергеевич решился на шаг, который долго откладывал.
Анастасия, сколько себя помнила, всегда была рядом с коровами. В их деревне скотину держали почти в каждом дворе, и ещё маленькой девочкой она смотрела, как бабушка доит их Маруську. Позже, подросши, Анастасия стала упрашивать научить и её. Удивительно, но бурёнки при ней вели себя тихо и покорно, будто чувствовали в девочке что-то доброе. Ни одна ни разу не лягнула ведро, не дёрнулась, не закапризничала. Хотя с бабушкой те же самые коровы порой устраивали настоящие представления.
— У тебя, Настенька, видно, свой заговор имеется, — посмеивалась старушка. — Поделилась бы, что ли. А то эти плутовки только ждут, когда я отвернусь, и давай копытами махать. Одни убытки от них.
Анастасия смущалась, краснела и только руками разводила. Никаких особых слов она не знала. Просто подходила спокойно, ласково гладила животное по боку, говорила с ним тихо — и всё получалось само.
Годы шли. Бабушка становилась всё слабее. После школы почти вся молодёжь уехала в город, но Анастасия осталась. Нужно было заботиться о старушке и как-то зарабатывать. Она устроилась дояркой на ферму. Денег хватало только на самое нужное, но жаловаться было некому да и незачем.
В то время в хозяйство направили молодого животновода — выпускника сельскохозяйственного института, прибывшего по распределению. Он сразу обратил внимание на тихую, работящую доярку. Начал ухаживать настойчиво и красиво, как умел: каждый день приносил полевые букеты, благо вокруг луга пестрели цветами; после смены покупал ей в сельском магазине мороженое, на которое Анастасия раньше только смотрела со стороны; провожая до дома, читал стихи.
Никто прежде не относился к ней с такой нежностью. Неудивительно, что сердце девушки оттаяло. Она поверила его словам, улыбкам, обещаниям. Однажды вечером на сеновале их близость стала уже не только душевной. Молодой человек был искренне удивлён, поняв, что у Анастасии он первый.
— Надо же, — усмехнулся он тогда. — А я думал, в деревнях с этим проще.
Они продолжали встречаться всё время, пока длилась его работа в хозяйстве. А когда срок его командировки подошёл к концу, Анастасия уже знала: она ждёт ребёнка.
Он собирал вещи, когда она сказала ему об этом. Даже не задумавшись, парень поморщился и махнул рукой:
— Нет уж, не выйдет. Эту ношу ты на меня не повесишь. У меня в городе, между прочим, невеста есть. Разбирайся сама. Деньгами помогу, но больше ни на что не рассчитывай.
Он сунул ей в карман сарафана несколько купюр, словно откупался от неприятной обязанности. Анастасия потом ещё долго плакала, вспоминая его холодное, чужое лицо.
Бабушка заметила её беременность, когда скрывать уже стало невозможно. Увидев округлившийся живот, старушка всплеснула руками и потребовала рассказать всё как есть. Анастасия, рыдая, призналась и в любви, и в обмане, и в том, что тот человек предлагал избавиться от ребёнка.
— Ах, негодяй! — вспыхнула бабушка. — Вот от кого избавляться надо было, а не от дитя! Пусть бы свои деньги себе куда подальше засунул. А ты, внученька, не убивайся. Родим, вырастим, выучим, на ноги поставим.
Два года старушка успела порадоваться правнучке Полине. Пока здоровье позволяло, она сидела с малышкой, а Анастасия бегала на дойку. Работать теперь приходилось ещё больше: в доме было уже трое, и каждый день требовал денег. Девочка росла быстро, ей постоянно нужны были то новые ползунки, то кофточки, то обувка.
Когда Полине пошёл третий год, бабушки не стало. Однажды утром она просто не проснулась. Лицо у неё было спокойное, даже светлое, будто во сне она увидела что-то радостное. Анастасия сначала не поняла, что случилось, звала её, трясла за плечо, а потом осела на пол и долго не могла подняться.
Теперь у неё не осталось никого, кроме маленькой дочери. Родителей Анастасия потеряла ещё в двенадцать лет: они угорели в бане. С тех пор бабушка была для неё и матерью, и отцом, и единственной опорой. Её смерть стала для молодой женщины страшным ударом.
Но горевать долго не позволяла жизнь. За Полиной присматривать было некому, и Анастасия стала брать её с собой на ферму. Только какая работа, когда рядом крутится непоседливый ребёнок? То и дело приходилось окликать:
— Полина, туда не ходи! Доченька, отойди от коровки! Не трогай бычка, слышишь?
Анастасия отвлекалась каждую минуту, из-за этого надои начали падать. Вместе с ними уменьшилась и зарплата. Скоро денег стало катастрофически не хватать. Себе она не покупала ничего, всё до последней гривны уходило на дочь, но и этого было мало. В детский сад детей брали только с трёх лет, а до этого времени нужно было как-то дотянуть.
Однажды к ней зашёл сосед, дед Фёдор.
— Анастасия, ты не гордись, — сказал он, переминаясь у порога. — Если помощь нужна, так говори. Мы с моей старухой чем сможем, тем подсобим. У неё где-то в сундуке платье новое лежит, ни разу не надевала. Зайди, примерь. Если велико окажется — ничего, перешьём.
— Спасибо, дед Фёдор, — тихо ответила она. — Обязательно зайду.
Его жена, Тамара Павловна, и правда стала время от времени приносить для Полины детскую одежду.