Я перевела взгляд на мать: на её пальцы, обхватившие чашку, на ходунки, прислонённые к стене, на старую клеёнку, с которой я по утрам соскребала засохшие следы еды.
— Да, — выдохнула я. Голос сорвался почти сразу. — Это правда. Но, Максим, пойми… тогда был ужасный день, я еле держалась после работы, жара, Ирина со своими упрёками… Я сказала это в сердцах. Не потому что действительно так хотела, не со зла…
— Но сказала, — отрезал он.
Он смотрел прямо на меня, и от этого взгляда хотелось отвернуться. Я замолчала. Любые объяснения вдруг показались жалкими. На плите щёлкнул чайник и сам выключился. Но никто даже не шелохнулся.
Первой заговорила мама. Потом я ещё долго вспоминала именно это: не я нашла слова, а она.
— Сядь, Ольга. Не стой у двери.
Я опустилась на стул. Дмитрий так и остался в проёме, в куртке, будто пришёл ненадолго и всё ещё мог уйти обратно.
— Мам, ты же сама этого не слышала, — сказала я, цепляясь за последнюю нитку. — Тебе Максим рассказал.
— Рассказал, — спокойно ответила она.
— Лучше бы он молчал.
Фраза вылетела раньше, чем я успела её удержать. Максим медленно повернулся ко мне. В его лице было такое выражение, будто я не оправдалась, а окончательно всё подтвердила.
— Ну да, — сказал он глухо. — Конечно. Лучше бы.
Он вышел. В коридоре хлопнула не входная дверь, а дверь его комнаты. На этот раз по-настоящему хлопнула.
— Не беги за ним, — тихо сказала мама. — Пусть побудет один.
Но Дмитрий всё равно пошёл. Я слышала, как он постучал, как из-за двери что-то ответили, как через секунду его впустили. Мы с мамой остались на кухне вдвоём. Она поднесла чашку к губам, сделала глоток и сморщилась: чай давно остыл.
— Я правда хотела уехать, — произнесла она наконец. — Даже не обязательно к Галине. Просто домой. Мне здесь было тяжело. Не из-за тебя, Ольга. Из-за себя. Из-за того, что я такая… с этими ходунками, с просьбами, всем поперёк дороги. А потом ты сказала то, что сказала… Максим мне передал… — Она запнулась и посмотрела в сторону. — Вот я и решила, что, наверное, так будет правильнее.
— Мам, я…
— Ты не со зла, — перебила она.
— Я так думала в тот момент. И сказала тоже я. Просто устала, было жарко, Ирина ещё…
— Я знаю, — сказала мама.
И всё. Ни прощения, ни упрёка. Только это короткое: «знаю». От него стало не легче.
────────────────────────
Ночью Дмитрий лежал рядом, уставившись в потолок. Точно так же, как я недавно.
— Я стоял там минут пять, — сказал он в темноту. — Хотел войти и не мог понять, что делать. На чьей я стороне.
— Тут нет сторон.
— Понимаю.
Он помолчал, потом тяжело вздохнул.
— А я ведь ничего не замечал, Ольга. Совсем. Максим пытался достучаться. Помнишь, месяц назад он брякнул что-то вроде: «Вам бабушка тут только мешает»? Я тогда решил, что он просто огрызается. Подростковая злость, обычное дело.
— Я тоже не заметила, — сказала я.
Дмитрий нашёл мою руку под одеялом и сжал. Я не отдёрнула ладонь, но и в ответ пальцы не сомкнула.
────────────────────────
Ирине я позвонила сама в субботу утром, пока мама была в ванной. Не стала юлить, не стала выбирать удобные слова. Сухо, почти как отчёт, рассказала всё, что всплыло на кухне: что Максим слышал наш разговор, что ездил в Яготин тайком, что деньги уходили на недоделанное крыльцо.
На том конце долго молчали.
— Я два месяца ждала, что ты сама очнёшься и всё исправишь, — наконец сказала Ирина, и по голосу было слышно, что она устала не меньше меня. — Когда Максим тогда написал мне про Яготин, я полночи глаз не сомкнула. Сначала думала: не лезь, это не твоё. А потом поняла — уже нельзя делать вид, будто ничего не происходит.
— Прости.
— Не у меня просить надо.
Потом она заговорила тише:
— Скажи, сколько там ещё нужно на крыльцо? Максим писал, что дяде Вадиму не хватило на материалы. Я переведу. Я, между прочим, тоже дочь.
────────────────────────
В тот же день Дмитрий с Максимом поехали в Яготин. Я не напрашивалась. Максим меня не позвал, а Дмитрий только посмотрел и ничего не предложил. И правильно.
Я осталась с мамой. Весь день крутилась рядом: чистила картошку, сидела с ней перед её сериалом, приносила воду. Один раз заметила, как она слишком долго ищет очки, и привычное раздражённое «ну сколько можно» уже поднялось к горлу. Я проглотила эти слова. Молча встала и сама нашла очки. Они лежали в кармане её кофты.
────────────────────────
Вернулись они к вечеру. Дядя Вадим успел заменить ступеньку, но до перил руки не дошли — сказал, что закончит на следующих выходных. Максим прошёл мимо нас в свою комнату, потом вынес оттуда сумку-тележку, ту самую, и поставил её у дивана в гостиной. Молния была расстёгнута.
— Это твоя, — сказал он бабушке.
Мама кивнула.
— Спасибо, Максим.
— Я её не прятал, — сказал он. — Я её сохранял.
— Знаю, милый.
Кому он это сказал — ей или мне? Я так и не поняла. Потому что смотрел он не на меня. Он смотрел на мамины ходунки у стены.
────────────────────────
Потом всё устроилось без больших разговоров и торжественных примирений. Мама должна была остаться у нас до начала ноября — до того момента, когда врач разрешит ей подниматься и спускаться по лестнице без ходунков. После этого она поедет в Яготин. Ирина обещала приехать на неделю, а дальше мы решили найти женщину, которая будет приходить к маме по утрам и помогать по дому. Мама сказала, что весной будет видно.
Я не уговаривала её остаться. Очень хотела, но не стала. Дмитрий сказал, что будет возить её к нам по выходным, и я подумала: наверное, это честно.
С Максимом всё оказалось куда труднее. Телефон я вернула ему вечером. Просто положила на подушку, без объяснений. Он увидел и ничего не сказал.
На гитару он теперь ходил уже по-настоящему. Вера Николаевна сама позвонила и сообщила, что Максим вернулся к занятиям — и даже стал серьёзнее, чем прежде. Со мной он разговаривал коротко. Не грубил, нет. Но прежней лёгкости между нами не осталось. «Да». «Нет». «Потом». Только теперь это «потом» звучало иначе, совсем не так, как в августе.
────────────────────────
В конце октября, в среду, мы ужинали втроём. Дмитрий задерживался. Мама разложила по тарелкам гречку с курицей, я села на своё место и потянулась за хлебом. Солонка стояла возле Максима.
Он заметил это, посмотрел сначала на соль, потом на меня и молча подвинул её по клеёнке в мою сторону. Не передал из рук в руки, не протянул — просто подтолкнул ближе.
— Спасибо, — сказала я.
— Пожалуйста.
Больше мы не произнесли ни слова. Мама подвинула ко мне хлебницу, и я взяла кусок. Солонка оказалась тёплой — она стояла рядом с плитой. Я посолила гречку и начала есть.