В те дни Игорь всё чаще уезжал к матери. Там его встречали как пострадавшего героя: накрывали полноценный обед, обязательно с первым, вторым и чем-нибудь к чаю, а потом долго слушали его рассказы о том, как несправедливо устроена жизнь.
В одну пятницу Марина задержалась над очередной стопкой бумаг и вдруг ясно представила себе ближайшие два дня: снова стирка, уборка, глажка, бесконечные мелочи по дому. Она поймала себя на мысли, что уже не может вспомнить, когда в последний раз просто сидела у окна с книгой и никуда не спешила. Усталость пришла не сегодня. Она накопилась давно, просто Марина слишком долго делала вид, что справляется.
Она подняла глаза к весеннему небу за окном, некоторое время молча смотрела на светлые облака, дождалась, пока внутри всё станет окончательно ясным, и начала обдумывать, что делать дальше.
В воскресенье после завтрака Игорь, как обычно, собрался к матери. Бросил на ходу, что вернётся вечером. Марина только кивнула. Потом убрала тарелки, вымыла чашки и сковородку — словно ставила точку в старом порядке жизни — и набрала номер мастерской.
Мастер приехал примерно через два часа. Работал без лишних разговоров, быстро и чисто. Когда всё было готово, он взял оплату, передал ей новую связку ключей, коротко пожелал удачи и ушёл. Марина ещё какое-то время стояла возле двери, перекатывая ключи в ладони. Они оказались неожиданно лёгкими. И именно эта лёгкость почему-то поразила её сильнее всего.
Позже она взяла телефон и написала Игорю: «Сегодня домой не приезжай. Я всё объясню». Несколько секунд смотрела на сообщение, затем допечатала: «Ничего плохого не произошло».
После этого Марина отключила звук на телефоне и впервые за долгое время легла спать в девять вечера.
В офисном коридоре тянуло кофе из маленькой кухни и свежей краской: недавно здесь закончили небольшой ремонт. Игорь стоял у окна, глядя на Марину так, будто его предали самым жестоким и необъяснимым образом.
— Ты вообще понимаешь, что это ненормально? — начал он сдержанно, но в голосе уже звенела обида. — Сменить замки, пока я у мамы. Как будто я посторонний человек в собственной квартире.
— Игорь, — произнесла Марина негромко. Голос у неё был ровный, без дрожи. — Мне нужно, чтобы ты услышал главное. Я тебя не наказываю. Я просто говорю: так, как было, больше не будет.
— Как именно «так»? — он нахмурился.
— Я тяну всё одна. Работаю за двоих. Оплачиваю жильё. Покупаю продукты. Готовлю. Убираю. Разбираюсь с поломками. А в ответ постоянно слышу, что опять что-то не так: пришла поздно, ужина нет, я тебя не поддерживаю, я тебя не понимаю.
Игорь хотел возразить, но Марина не дала ему вставить ни слова. Она продолжала говорить тихо, и от этого каждое её слово звучало особенно отчётливо.
— Я не требую, чтобы ты завтра нашёл идеальную должность. Я прошу найти хоть какую-то работу, пока не появится подходящая. И участвовать в доме. Это не позор и не унижение, Игорь. Это нормальная жизнь двух взрослых людей.
— Ты не представляешь, каково это, — начал он привычным тоном, — когда тебя везде отодвигают, когда твой опыт никому не нужен, когда как специалист ты всем безразличен…
— Представляю, — перебила Марина. — Это действительно тяжело. Я не спорю. Но уже несколько месяцев ты делаешь мою жизнь невыносимой и считаешь, что имеешь на это право только потому, что тебе плохо. Я долго молчала. Теперь больше не буду.
В его глазах впервые мелькнуло не раздражение и не обида, а настоящая растерянность. Он будто не знал, за что ухватиться.
— И что теперь? — спросил он наконец.
— Теперь ты поживёшь у мамы. Она тебя поддерживает, место у неё есть. Когда найдёшь работу — любую, Игорь, действительно любую, — мы сядем и спокойно обсудим, как нам жить дальше. Если жить вместе.
— Значит, ты меня выгоняешь.
— Нет. Я даю нам обоим паузу. Мне — чтобы наконец выдохнуть. Тебе — чтобы разобраться с собой.
За их спинами приоткрылась дверь. В коридор выглянула Татьяна Сергеевна с таким видом, будто всего лишь вышла по совершенно безобидному делу, хотя услышала явно больше, чем собиралась. За ней показались ещё двое сотрудников.
Игорь обернулся, увидел их, потом снова посмотрел на Марину. Он был человеком, привыкшим к определённому положению вещей, и теперь этот привычный порядок рассыпался прямо при свидетелях в чужом коридоре.