— Я ведь и правда много лет убеждал себя, что нужно сносить всё молча. Что мама — это мама, что у неё непростой нрав, что судьба её не баловала.
Он повертел чашку в руках и усмехнулся безрадостно.
— А сейчас сижу и понимаю: я сорок лет это всё оправдывал. Каждый укол, каждую шуточку «с намёком», каждое сравнение с Александром — всё находил объяснение. Лишь бы не признавать, что это просто больно.
Оленька внимательно посмотрела на него:
— И?
— И, кажется, я устал быть удобным. Удобным сыном, удобным братом, удобной тенью.
Она протянула руку через стол и коснулась его пальцев.
— Ты никому ничего не должен, кроме себя. И немного — мне. Но это по любви, а не по расписанию.
Он сжал её ладонь.
— Знаешь, что самое странное?
— Что?
— Мне сейчас легче, чем на любом её празднике за последние годы.
Они замолчали. Чайник щёлкнул, за окном проехала машина, где-то наверху хлопнула дверь. Обычный вечер в обычной квартире.
— Значит так, — сказал Михаил после паузы. — Больше никаких конвертов «потому что так принято». Никаких отчётов о зарплате. И если мама начнёт — я сам скажу, что хватит.
— Я рядом, — тихо ответила Оленька. — Но говорить будешь ты.
— Буду.
Он поднял чашку:
— За отсутствие идиотизма?
Она улыбнулась:
— За взрослую жизнь.
Чашки тихо звякнули. И впервые за долгое время это был не тост «чтобы всё было как у людей», а обещание — чтобы всё было по-настоящему.