И рядом с этой изысканностью всегда держалась какая-то показная сердечность — такая, от которой Ольге становилось неловко. Она долго уговаривала себя, что, наверное, во всех семьях есть подобные условности.
На кухне щёлкнул чайник. Ольга поднялась, залила кипяток в чашки и вернулась в комнату, держа их обеими руками. Дмитрий всё так же сидел, опустив взгляд в пол.
Она поставила одну чашку перед ним, другую взяла себе и снова устроилась в кресле.
— Я не собираюсь ссорить тебя с матерью, — произнесла Ольга негромко. — Мне важно, чтобы ты это услышал. Я никогда не хотела становиться между вами. Но есть и другое. Я больше не могу делать вид, будто ничего не происходит. Мне плохо от этого. Не напоказ, не для сцены. Просто по-настоящему больно. И мне нужно, чтобы ты это наконец заметил.
Дмитрий медленно поднял глаза.
— Я замечаю, — ответил он.
На этот раз его голос звучал иначе: тише, спокойнее и как-то честнее, без привычной попытки уйти от разговора.
— Я всё думал, что это разовая история. Что мама остынет, потом всё уляжется само собой. — Он слабо качнул головой. — Ошибался.
Ольга ничего не сказала. Только сделала глоток чая.
— Насчёт денег ты тоже права, — продолжил Дмитрий. — Это нечестно. Я понимаю это сейчас, пока ты говоришь, и сам не могу объяснить, почему раньше не дошёл до этого.
— Потому что тебе было удобнее об этом не думать.
— Да, — без спора признал он. — Потому что если начинаешь думать, значит, надо принимать решение. А я не понимал, какое.
— Ты мог хотя бы поговорить со мной.
— Мог, — тихо согласился Дмитрий.
За окном снег стал редким, но всё ещё летел в свете фонарей. В прихожей мерцала гирлянда, а в квартире стояло мягкое зимнее тепло.
Дмитрий взял свою чашку, подержал её в ладонях, словно согреваясь не от чая, а от самого жеста.
— Я не поеду, — сказал он вдруг.
Ольга посмотрела на него внимательнее.
— Куда?
— На Рождество. Не поеду. — Он говорил неторопливо, будто прямо сейчас внутри себя прокладывал новую линию поведения. — Это не потому, что я хочу наказать маму или демонстративно обидеться. Просто я не могу уехать и веселиться, пока ты останешься здесь одна и будешь знать, что тебя специально не позвали. Это неправильно. Я так больше не хочу.
Ольга молчала.
— Останемся вдвоём. Спокойно проведём вечер. — Он поднял на неё взгляд. — И деньги не уйдут на чужой праздник. Сходим куда-нибудь сами, раз уж ты тоже любишь рестораны.
На её лице почти появилась улыбка.
— Ты ведь понимаешь, что этим всё не заканчивается, — сказала она. — Разговор с твоей матерью всё равно нужен. О том, как теперь будут устроены отношения.
— Понимаю. — Дмитрий кивнул. — И к этому разговору, — он едва заметно указал в сторону телефона, подразумевая будущий звонок Людмиле Сергеевне, — я готов. Наверное, впервые по-настоящему.
Ольга поставила чашку на стол. Её взгляд скользнул по огонькам гирлянды, по тёмному окну со снегом, потом вернулся к мужу. Он сидел напротив уставший, растерянный, но в нём появилась какая-то новая прямота.
— Тогда хорошо, — просто сказала она.
Это не было ни полным прощением, ни уступкой. Скорее первой фразой другого разговора — того самого, к которому они оба, кажется, наконец подошли всерьёз.