Андрей резко обернулся. Глаза у него блестели, круглые, почти детские, будто у человека в одну минуту отняли не вещи, а весь привычный порядок жизни.
— Наталья! Господи, наконец-то! Меня обчистили! Ты понимаешь? Багажник пустой! Я вышел машину прогреть, открываю — а там ничего! Я участковому набираю. Ты во дворе никого подозрительного не заметила?
— Заметила, — спокойно ответила она. — Убери телефон.
— Что значит — убери?
— То и значит. Это сделала я.
Он перевёл взгляд с неё на сына. Кирилл стоял чуть позади матери, в новых сапогах, прижимая к себе куртку, будто боялся, что её тоже сейчас отберут. Потом Андрей снова посмотрел на Наталью. Рука с телефоном медленно опустилась.
— Что ты сказала?
— Я забрала. Ключи ты мне сам отдал.
— Я дал ключи, чтобы ты пакет из машины принесла!
— Пакет я принесла. И всё, что лежало рядом, тоже.
— Где оно?
— Продала.
В прихожей повисла такая тишина, что стало слышно, как в комнате ровно щёлкают настенные часы. Кирилл переминался с ноги на ногу, пакет в его руках тихо шуршал. Андрей открыл рот, но сначала не смог выдавить ни звука. Потом сделал шаг вперёд, и голос у него сорвался на тонкий, злой крик:
— Как это — продала? Кому? Ты вообще в своём уме? Это не барахло какое-то! Это мои снасти! Там денег — целая куча! Я два года на это откладывал! Ты хоть понимаешь, что натворила? Я тебя спрашиваю! Это было моё! Моё!
— Да, твоё, — кивнула Наталья. — Именно поэтому я и спрашивала, почему у тебя для сына на зимние сапоги денег нет.
— Это другое!
— Объясни, чем.
— Потому что я это купил на свои деньги! Я заработал!
— Заработал. А мне говорил, что денег нет. Вчера сидел на кухне, ел оладьи со сгущёнкой и уверял, что в доме ни гривны. Или мне послышалось?
— Я говорил про сапоги! Про сейчас! У нас сложная ситуация с деньгами!
— Какая именно сложная, Андрей? В 14:10 ты заплатил наличными за вещь сумму, которая равна почти нашей ипотеке за два с половиной месяца.
Он замолчал. Глаза забегали по пустой прихожей, будто он искал там хоть что-то, за что можно ухватиться и вывернуть разговор в другую сторону. Но стены молчали, крючки на вешалке молчали, даже старый коврик у двери выглядел свидетелем против него.
— Ты… чек видела, да? — наконец выдавил он.
— Видела.
— Значит, рылась в моих вещах.
— Ты сам попросил меня принести пакет.
— Я просил соленья!
— Соленья я тоже принесла.
Андрей провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с себя происходящее. Потом резко махнул рукой и заговорил быстро, горячо, почти захлёбываясь:
— Ты хоть представляешь, как я живу? Я с утра до ночи на ногах. С шести утра. Я под машинами валяюсь, у меня спина отваливается, руки гудят, домой прихожу никакой. У меня одна радость в неделю. Одна! Выехать к воде, посидеть в тишине, чтобы никто не дёргал, не требовал, не считал каждую гривну. Понимаешь ты это или нет? Ты мне эту радость продала!
— Я не радость продала, — сказала Наталья. — Я купила ребёнку сапоги.
— Сапоги можно было взять на другие деньги!
— На какие? Ты их не давал.
— Да дай ты мне сказать! Если бы я пришёл к тебе и сказал: мне нужен спиннинг, хороший, вот такой, без него никак, ты бы согласилась?
— Нет.
— Вот! Именно! Поэтому я и молчал! Потому что ты сразу начала бы: семейный бюджет, ипотека, школа, ребёнок!
— Я сказала бы правду.
— Ты сказала бы, что я эгоист.
— А кто ты сейчас?
Кирилл, который до этого стоял неподвижно и молча, вдруг пошевелился. Он поднял пакет, вытащил оттуда старый ботинок с разошедшейся подошвой и вытянул руку вперёд. Держал его молча, как улику, которую не надо комментировать. Всё было видно и так.
Андрей глянул на ботинок и тут же отвёл глаза.
— Убери это.
— Пап, он просто треснул, — тихо сказал Кирилл.
— Я вижу, что треснул. Убери, говорю.
Именно в этот момент в замке входной двери повернулся ключ. Наталья поняла, кто пришёл, ещё до того, как в проёме появилась крупная фигура в бордовом пальто, с хозяйственной сумкой в руке и платком, прижатым к груди.
Галина Сергеевна, мать Андрея, жила через две улицы и приходила к ним без предупреждения: ключи у неё были свои. На пороге она остановилась, тяжело дыша после быстрой ходьбы.
— Что у вас тут случилось? Андрей звонит, кричит, что его ограбили, что надо полицию. Я накинула пальто и бегом. Наташенька, что произошло?
— Мама, она мои снасти продала! — выпалил Андрей.
— Какие снасти? Те самые, которые ты мне вчера показывал?
— Мам!
— Ну а что? Показывал же. Хорошие, дорогие.
Наталья посмотрела на свекровь. Та на миг опустила глаза, потом подняла снова, но уже по-другому: так смотрят на человека, с которым неожиданно оказываются не рядом, а напротив.
— Наташенька, — осторожно сказала Галина Сергеевна, — ну разве так можно? Это ведь вещи мужа. Без спроса такое не делают. Тем более если дорогое. В семье всё-таки надо иначе.
— Галина Сергеевна, я вам сейчас кое-что покажу.
Наталья прошла в комнату, достала из кармана пальто смятый кассовый чек — тот самый, найденный в багажнике. Вернувшись, она положила его на тумбочку у зеркала и расправила ладонью. Затем взяла у Кирилла старый ботинок и поставила рядом.
Галина Сергеевна подошла ближе. Долго шарила в кармане, вытащила очки, надела их не с первого раза. Чек она читала медленно, шевеля губами: позиция, вторая, третья, итоговая сумма внизу. Дойдя до конца, вернулась глазами к началу, будто надеялась, что ошиблась. Потом посмотрела на ботинок. На отошедшую подошву. На серый истёртый войлок. На маленькую дырку на пятке, которую Наталья зашивала ещё прошлой зимой.
Свекровь сняла очки и протёрла их краем платка.
— Андрей, когда ты это купил?
— Вчера.
— Вчера, — повторила она. — А вчера же ты мне звонил и говорил, что даже на бензин не хватает. Я тебе, помнишь, две тысячи гривен с пенсии на карту перевела. Ты сказал — до зарплаты.
— Мам, ну я…
— Что — ты?
— Ну… так получилось.
— Так получилось, — негромко повторила Галина Сергеевна, словно не ему, а самой себе. — Тут почти тридцать две тысячи гривен. Наличными. А ребёнок ходил вот в этом.
Она взяла ботинок в руки, покрутила, надавила на подошву, и та отстала ещё сильнее.
— Он в таком в школу ходил?
— Ходил, — ответил Кирилл. — Только совсем порвался сегодня. То есть вчера. В пятницу.
Галина Сергеевна положила ботинок обратно на тумбочку и некоторое время стояла, опираясь ладонью о стену. Её широкие, когда-то крепкие плечи будто осели. Потом она повернулась к сыну. В голосе у неё появилась сухая, жёсткая нотка, которую Наталья слышала за все годы всего несколько раз.
— Сам виноват, Андрей.
— Мама!
— Что “мама”? Я тебя растила и прекрасно знаю, как ты умеешь выкрутиться, если прижмёт. Только сейчас не выйдет. Ребёнок ходил в развалившейся обуви. Мне ты рассказывал про бензин. А на это, — она кивнула на чек, — деньги нашлись.
— Мам, ты теперь тоже против меня?
— Я не против и не за. Я на ботинок смотрю.
Она тяжело опустилась на стул возле вешалки, словно из неё разом вынули силы. Платок в её руке то сжимался, то снова расправлялся.
— Наташенька, ты хоть купила ему что-нибудь?
— Купила. Он уже в новых сапогах.
Галина Сергеевна повернулась к внуку. Кирилл стоял чуть прямее обычного: так стоят дети, у которых появилась новая вещь, но радоваться вслух им неловко. Бабушка долго рассматривала его сапоги, и лицо её постепенно смягчилось.
— Хорошие. Кожа?
— Да.
— Ноги не мёрзнут?
— Нет, бабуль. Тёплые.
— Ну и слава богу.
Она поднялась, поправила пальто и прошла на кухню, оставив их троих в прихожей. Через несколько секунд оттуда донёсся стук чайника о плиту.
Андрей сел на тумбочку. Сел как-то беспомощно, совсем ссутулившись, упёр локти в колени и уставился на свои босые ступни.
— Ты меня унизила.
— Я никого сюда не звала.
— Перед матерью.
— Она сама пришла. После твоего звонка.
— Я же тебя не бил, не орал на тебя каждый день. Живу как все.
— Андрей, дело не в этом.
Он помолчал, потом резко спросил, уже без крика, сухо и глухо:
— За сколько продала?
— За шестнадцать тысяч.
— За шестнадцать? — он вскинул голову. — Ты понимаешь, что отдала всё почти за полцены? Ты даже не торговалась, да? Просто сунула первому встречному?
— Не торговалась.
— Ну вот, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на злое торжество. — Ещё и деньги потеряла.
— Куртка. Шапка. Сапоги. Это тоже деньги.
— Куртка могла бы подождать.
— Не могла.
Потом они все четверо сидели на кухне. Кирилл устроился у окна и молча ел хлеб с маслом. Галина Сергеевна стояла у плиты, разливала чай по чашкам и ни на кого не смотрела. Андрей уже успел одеться: на нём была старая клетчатая рубашка, волосы всё ещё торчали в разные стороны, голова опущена. Наталья поставила на стол хлеб, нарезала сыр, достала банку огурцов из запасов Галины Сергеевны.
Чай в чашках постепенно остывал. Никто его не пил.
— Андрей, я скажу один раз, — начала Наталья. — Повторять не буду. Поэтому слушай внимательно.
— Слушаю, — буркнул он.
— Продукты теперь покупаешь ты. Каждую неделю. По списку, который я буду писать. Не “если получится”, не “когда будут деньги”, не “потом разберёмся”. По списку и вовремя.
— С чего вдруг?
— С того, что у тебя, оказывается, получается. А у меня уже нет. Зимняя одежда для Кирилла тоже на тебе. Сапоги я уже купила, это тебя больше не касается. Но всё, что понадобится дальше, — перчатки, термобельё, штаны для улицы, всё до весны — покупаешь ты.
— А ты тогда на что?
— На то, на что и раньше. Коммунальные, школа и ипотека — пополам, как было.
— Я на такое не соглашался.
— Мы с тобой вообще ни о чём нормально не договаривались.
— Наталья…
— И ещё. Если я хоть раз узнаю, что ты снова что-то прячешь, что деньги у тебя есть, а мне ты говоришь обратное, я не буду устраивать сцен. Я просто выйду на балкон.
— Зачем ещё на балкон?
— Потому что там у тебя ледобур. Лодка. Жерлицы. Всё это ведь тоже не по сто гривен покупалось, правда? Сколько стоит лодка, я пока не знаю, но выясню. Телефон у меня есть. И теперь я прекрасно понимаю, как это продаётся.
Андрей поднял голову и долго смотрел на неё. Не зло — скорее растерянно. Так смотрят на дверь, которая много лет была открыта настежь, а потом вдруг оказалась запертой.
— Лодку не трогай. Ей уже десять лет. Она старая, резиновая, за неё тебе толком ничего не дадут.
— Значит, начну с ледобура.
— Ледобур я брал два года назад, он ещё на гарантии.
— Тем лучше. Значит, цену найти будет проще.
Галина Сергеевна резко стукнула ложкой о блюдце.
— Андрей.
— Что, мам?
— Соглашайся.