— Я не…
— Делай, как сказано. Ты свои деньги уже лет десять по углам распихиваешь, думаешь, я слепая? Отец твой таким же был: всё куда-то прятал, всё «на потом». Только он, когда совсем прижимало, всё-таки в дом нёс.
— Мам, ну вы чего вдвоём-то накинулись?
— Не вдвоём, — сухо ответила она. — Просто правда наконец вслух прозвучала.
Андрей сидел, сжав кружку обеими руками, будто грелся о неё. Потом произнёс негромко, сипловато, глядя не на них, а куда-то в край стола:
— А мне, значит, вообще ничего нельзя? Совсем? Я работаю без продыху. Не пью, по компаниям не шляюсь. У меня одна отдушина — вода да удочка. Эта рыбалка мне вместо отпуска, вместо друзей, вместо всего. А вы хотите, чтобы я только приносил и отдавал.
— Никто у тебя рыбалку не отнимает, — сказала Наталья. — Вопрос в другом: зачем было врать?
— А ты бы на моём месте не соврала?
— Я бы сказала прямо.
— Сказала бы? И что потом? Я бы признался, а ты посмотрела бы на меня вот так…
— Как именно?
— Как сейчас смотришь.
После этих слов кухня будто опустела. Кирилл перестал жевать, положил ломтик хлеба на тарелку, взял кружку, зачем-то передвинул её ближе к себе и тоже замер. В батарее щёлкнул металл — коротко, резко, словно даже там кто-то собирался вмешаться.
— Хорошо, — наконец выдохнул Андрей. Плечи у него опустились, голос стал глуше. — Ладно. Будет список — буду брать по списку. Только не надо делать вид, будто во всём виноват я один.
— Не буду.
— И при маме не называй меня эгоистом.
— Я тебя так не называла.
— Зато подумала.
Наталья промолчала. Она поднялась, подошла к окну, отодвинула край занавески и долго смотрела вниз, во двор. У подъезда темнела лужа: по краям её уже схватило льдом, а середина ещё оставалась мутной и живой.
Через две недели на кухонном столе впервые лежали продукты, купленные Андреем. Два тяжёлых пакета стояли бок о бок; из одного торчал пучок зелени, примятый, но свежий. Наталья вернулась с работы, сняла сумку с плеча и молча начала разбирать покупки.
— Гречка есть, рис есть, макароны — как писала. Масло, сметана, творог. Яйца. Курица. Хлеб. Картошку мешком на балкон занёс.
— Спасибо.
— Между прочим, творог сейчас стоит так, будто его из золота делают. Я сначала решил, что ценник перепутали. Тридцать две гривны за пачку. А недавно же был двадцать две.
— Был.
— Это уже не цены, а издевательство. Я продавщице говорю: у вас совесть вообще есть? А она мне: берёте или нет.
— Но ты всё равно взял.
— Взял. Куда деваться?
— Вот теперь представляешь, сколько уходит на еду.
— Да представлял я. Не ребёнок.
Он ворчал, но без прежней злости. Скорее по привычке, чтобы не сидеть в тишине. Потом открыл холодильник, достал сыр, отрезал себе кусок, сел за стол.
— Только всё равно… шестнадцать тысяч, Наташ. Всего шестнадцать. Ты вещь на тридцать одну тысячу отдала за шестнадцать.
— Андрей.
— Да я ничего. Просто вспомнилось.
— Ты уже месяц это вспоминаешь.
— Не месяц. Две недели.
— Уже пошла вторая.
Он фыркнул, пожевал сыр, помолчал. Потом, не глядя на неё, бросил в сторону окна:
— Этот Геннадий, наверное, сейчас на моём месте сидит. На моей воде.
— Возможно.
— И щуку, может, тянет.
— Может.
— Моим спиннингом.
— Андрей.
— Всё, молчу.
По понедельникам в регистратуре поликлиники всегда стоял гул. К девяти утра перед окошком собиралась очередь: люди протягивали паспорта, медицинские декларации, жаловались, что талонов опять не хватает, что нужный врач снова ушёл в отпуск, что дозвониться невозможно. Наталья сидела за стеклом, как за стенкой аквариума, и привычно отвечала спокойным, ровным голосом, почти не поднимая глаз.
— Следующий. На какой день записать? На пятницу есть время, врач принимает с четырнадцати. Паспорт, пожалуйста.
За соседним окошком работала Лариса Павловна, её сменщица: женщина с резким, звонким смехом и неизменной тарелкой печенья возле клавиатуры.
— Наташ, ты что-то посвежела, — сказала она, когда очередь на минуту рассосалась.
— С чего бы?
— Не знаю. Глаза другие стали. Андрей тебя, случайно, в санаторий не отправил?
— В какой санаторий. Продукты начал сам покупать.
— Да ладно! Не верю.
— А придётся.
— Давно надо было. Мой Игорь тоже поначалу нос воротил, потом привык. Мужиков один раз поставишь на место — и дальше легче.
— Я никого не ставила.
— А что тогда сделала?
— Кое-что продала.
— Что именно?
— Потом расскажу.
Лариса Павловна вытаращила глаза, но разговор, как всегда, оборвала очередь. К окошку уже тянули новые паспорта, кто-то сердито постукивал пальцами по стеклу, и Наталья снова вернулась к своему ровному: «Следующий, пожалуйста».
В середине декабря наконец выпал настоящий снег — не мокрая каша, а плотный, белый, такой, что держался несколько дней. Кирилл ходил в школу в новых сапогах, смешно высоко поднимая ноги и сбивая носками снежные комья. Домой возвращался румяный, довольный, с мокрой шапкой, зато ноги оставались сухими. Старые ботинки Наталья убрала на антресоль в пакет, сама не понимая, зачем их хранит.
В одно воскресенье она вышла на балкон развесить бельё. Там, как обычно, было не протолкнуться. У стены стояла лодка в чехле. Рядом — ледобур в сером тубусе. В пластиковом ведре торчали жерлицы. На полке теснились банки с гайками, коробки с какой-то проволокой, старые инструменты. В углу, под нижней полкой, пряталась железная банка из-под кофе, плотно закрытая крышкой.
Наталья повесила простыню и придвинула стремянку. Банка была ей не нужна: она хотела только перекинуть бельевую верёвку повыше. Но, поднимаясь, нечаянно задела её ногой. Банка глухо звякнула. Не так, как звенят болты или гайки. Звук вышел мягче, плотнее — будто внутри лежала бумага, скрученная тугими рулонами.
Наталья спустилась. Несколько секунд стояла неподвижно. К крышке не прикоснулась. Просто смотрела на банку так, как смотрят на закрытую дверь в чужую комнату, заранее зная, что за этой дверью.
Три недели назад, спустя ровно две недели после того разговора на кухне, Андрей пришёл к ней с покрасневшим лицом и сказал, что у него «на всё про всё осталось двести гривен». Это были те самые дни, когда он покупал творог по тридцать две гривны и возмущался, что цены сошли с ума.
Считать она не стала. Не потому, что боялась обнаружить слишком мало или слишком много. Просто решила: это ещё одна нитка. И дёргать за неё она будет тогда, когда наступит подходящий момент.
А момент она уже видела довольно ясно. Через месяц в школе у Кирилла должна была открыться лыжная секция. Учитель физкультуры на собрании сказал, что понадобятся ботинки, крепления и сами лыжи — можно не новые, хоть подержанные, лишь бы подходили по росту. Наталья запомнила сумму: если искать самый дешёвый вариант, выходило около четырёх тысяч восьмисот гривен.
Она подняла с пола таз с бельём, вернулась в комнату и плотно прикрыла балконную дверь.
— Ты там что так долго перебирала? — спросил Андрей из кресла.
— Бельё развешивала.
— Долго как-то.
— Верёвка съехала.
— Позвала бы, я бы поправил.
— Поправишь потом.
За ужином Андрей был непривычно молчалив. Всё время косился в сторону балкона, будто дверь могла сама распахнуться и выдать его секрет. На столе стояла гречка с котлетами и огурцы от Галины Сергеевны. Кирилл оживлённо рассказывал про школу: как один мальчик принёс в класс ужа, учительница с визгом выскочила в коридор, а потом весь класс смеялся так, что их было слышно на другом этаже.
Андрей почти не слушал. Он ковырял вилкой котлету, пока наконец не отодвинул тарелку.
Кирилл ушёл делать уроки. Дверь в его комнату осталась чуть приоткрытой, и оттуда доносился тихий голос: он читал вслух условие задачи, спотыкаясь на длинных словах.
Наталья мыла посуду. Андрей поднялся, подошёл к окну и опёрся локтем о подоконник.
— Наташ.
— Что?
— Ты на балконе что-то двигала?
— Нет. Развешивала бельё.
— А банка?
— Какая банка?
— Кофейная. Она, по-моему, не там стояла.
— Не знаю. Я не присматривалась.
— Она ближе к стене была. А сейчас рядом с ящиком.
— Может, ты сам переставил и забыл.
— Я её не трогал.
Из крана бежала тонкая прозрачная струя. Наталья закрыла воду и вытерла руки полотенцем.
— А что в ней? — спросила она спокойно.
Андрей ответил не сразу.
— Да так… гайки. Болты. Всякая мелочь.
— Я так и подумала.
— Ты открывала?
— А должна была?
— Нет. Не должна. Я просто спросил.
— Ну вот и хорошо.
Он провёл ладонью по лбу, сел на табурет, помолчал. Потом, глядя куда-то вниз, как будто разговор начался случайно, сказал:
— У меня ножи на ледобуре совсем тупые стали. Надо новые купить. Зима же, без нормальных ножей на льду делать нечего. Тысячи две гривен нужны.
— Он ведь у тебя на гарантии.
— Гарантия на сам корпус. Ножи туда не входят.
— Ножи стоят две тысячи?
— Нормальные — да.
— А в банке с гайками случайно нет двух тысяч?
Он резко поднял глаза. Взгляд получился коротким и острым — так смотрит человек, у которого из рук внезапно выдёрнули что-то ценное.
— Ты же сказала, что не открывала.
— Я и не открывала.
— Тогда откуда знаешь?
— Я не знаю. Я спросила.
— Зачем спрашивать, если не знаешь?
— Чтобы ты ответил.
Из комнаты Кирилла донёсся стук карандаша о стол. Потом всё стихло. Через несколько секунд послышались осторожные шаги. Дверь скрипнула шире, и в проёме появился сын в пижаме, с тетрадкой в руке.
— Пап, а ты мне лыжи купишь? Мы сегодня записывались. Физрук сказал, занятия с января. Нужны ботинки, палки и лыжи. Он сказал, пусть родители подумают.
Андрей посмотрел на сына. Потом перевёл взгляд на Наталью. Потом снова на Кирилла.
— Какие лыжи, Кирилл? Сейчас не до лыж.
— Ну он просто сказал…
— Потом поговорим.
— А когда потом?
— Потом. Иди задачу доделывай.
Кирилл ещё немного постоял, держась за косяк, потом развернулся и ушёл. Дверь закрылась не до конца, оставив тонкую тёмную щель.
Андрей долго смотрел на эту щель. Затем повернулся к Наталье и произнёс тихо, почти одними губами, чтобы сын не услышал:
— Так что ты теперь собираешься делать? Скажи сразу. Заберёшь сама или будешь ждать, пока я принесу?
— А ты собираешься принести?
— Я тебя спрашиваю.
— А я — тебя.
Они стояли друг напротив друга. В кухне было так тихо, что слышно стало, как тикают часы, как срывается капля из крана, как в глубине квартиры Кирилл монотонно бормочет цифры, считая вслух.
— Сколько там, Андрей? — спросила Наталья.
— Где?
— В банке.
— Я же сказал. Гайки.
— Тогда я могу открыть?
Он не ответил. Только положил ладонь на край стола — тяжело, плотно, всей пятернёй, словно пытался удержать не стол, а то, что уже почти ускользнуло.
— Так можно или нет?