Она неизменно произносила что-нибудь вроде: «Я у вас на кухне только мешаться буду, Марина Сергеевна, вы тут хозяйка, всё на своих местах знаете». И, сказав это, спокойно уходила на веранду с журналом.
А после каждого обеда меня ждала посуда. Целая гора тарелок, чашек, вилок, мисок — и так по три раза за день. Посудомоечной машины у меня не было: Сергей всегда считал такие вещи лишней роскошью. Значит, всё вручную. Горячая вода из бака, губка, средство для мытья — и почти сорок минут у раковины, пока тарелки не начинали скрипеть от чистоты.
Потом наступала очередь уборки. За неделю их пребывания дом успевал измениться до неузнаваемости и уже просил не лёгкой протирки, а самой настоящей генеральной чистки. Нельзя сказать, что они были грязнулями. Нет. Они просто жили так, как живут люди на отдыхе.
На полу появлялся песок, на ковриках — сухие травинки, на столе оставались крошки. Полотенца оказывались то на стуле, то на перилах, то вообще непонятно где. Артём бросал носки где придётся. Виктор мог поставить на подоконник кружку с недопитым чаем и забыть о ней до вечера. Ольга развешивала мокрые купальники прямо на спинках стульев. А я ходила следом с тряпкой, всё вытирала, поднимала, перекладывала и молчала. Сергей не одобрил бы ссор из-за быта.
Стирка тоже никуда не девалась. Постельное бельё — сразу три комплекта. К нему добавлялись полотенца, кухонные тряпки, мои собственные вещи. Всё это собиралось кучей, и после их отъезда я обычно запускала машинку чуть ли не на весь день.
Машинка у меня старая, особенно на отжиме ревёт так, что её, наверное, слышно даже в саду. Я развешивала мокрое бельё, а потом снова принималась за дом: мыла полы, оттирала плиту, духовку, приводила в порядок мангал во дворе.
Виктор каждый раз говорил одно и то же: «Мангал пусть сначала остынет, Марина Сергеевна, потом уже помоете». После этих слов они спокойно собирались и уезжали.
Я оставалась одна, смотрела на яблоню и думала, что сказал бы на всё это Сергей. Он был человеком щедрым, хлебосольным, любил гостей и шумный дом. Это правда. Но он любил и другое: чтобы я сидела вместе со всеми за столом, а не металась между плитой и раковиной. Ему нравилось, когда я смеялась, а не когда вечером смотрела в одну точку от усталости. Он бы, наверное, спросил меня прямо: «Марина, а тебе самой это нужно?»
Ответить «нет» я долго не могла. Мне казалось, что таким отказом я предам нашу семью, нашу память, всё, что было при Сергее. Во всяком случае, именно так я тогда думала. И, честно говоря, мне это умело внушали. Виктор вообще хорошо разговаривал с людьми. Он ведь прораб, привык отдавать распоряжения, и голос у него был такой, что невольно начинало казаться: спорить бессмысленно, надо соглашаться. «Марина Сергеевна, Сергей бы хотел, чтобы мы держались рядом. Мы же родные люди». И я держалась.
В тот апрельский день я достала телефон и позвонила в санаторий. Когда-то один знакомый с завода отдыхал там и потом хвалил: недорого, есть процедуры, бассейн, кормят нормально. Я узнала насчёт путёвки на майские праздники. Оказалось, свободное место осталось одно — кто-то в последний момент отказался. Я сказала сразу: «Беру».
Деньги у меня были отложены. Вообще-то я копила на новую стиральную машину, но старая ещё кое-как работала. А майские праздники без гостей, без кастрюль, без чужих полотенец и мангала уже казались мне не капризом, а способом выжить.
До праздников оставалось три недели. Родне мужа я ничего не сказала. Не потому что забыла. Просто не решилась. Я понимала: стоит мне позвонить Виктору и предупредить, как он найдёт такие слова, после которых я опять уступлю.
Он всегда их находил. Говорил неторопливо, уверенно, по-мужски, и всё у него звучало правильно и разумно. «Марина Сергеевна, ну какой санаторий? Что вы там одна делать будете? Затоскуете же. А здесь свои, природа, шашлык, разговоры». И я, как обычно, кивнула бы: да, Виктор, конечно. А потом снова драила бы полы и ловила себя на мысли, что от этих шашлыков меня уже мутит.
Сумку я собрала заранее. Положила халат, тапочки, спортивный костюм, простое платье, книгу и документы. Потом убрала всё в шкаф так, что с первого взгляда ничего заметить было нельзя. Впрочем, искать было некому. До майских дача стояла пустая, я приезжала туда только на выходные.
Тридцатого апреля утром я уехала. Электричка отходила в восемь сорок две, потом ещё пересадка на автобус — и к полудню я уже была на месте. Номер мне достался одноместный, без роскоши, зато чистый: кровать, тумбочка, стул, шкаф.
Окно выходило в парк. Я поставила сумку, переоделась в халат и присела на край кровати. Было тихо. Никто не звал меня из кухни, никто не просил налить чаю, никто не спрашивал, где лежат чистые полотенца. Я просидела так минут десять, будто училась заново привыкать к тишине.
Телефон зазвонил ровно в два часа дня. На экране высветился Виктор.
Я ответила.
— Марина Сергеевна, мы уже приехали. А вас нет. Вы где?
В голосе у него звучала не злость, скорее недоумение. Так удивляется человек, который вошёл в столовую и обнаружил, что стол почему-то не накрыт.
— Я в санатории, Виктор. Путёвка подвернулась.
Он замолчал. На заднем плане сразу послышался голос Ольги:
— Что? В каком ещё санатории?
— Надо было нас предупредить, Марина Сергеевна, — произнёс Виктор уже ниже и строже. Именно таким тоном, наверное, он разговаривал с рабочими, когда на объекте что-то шло не по плану.
— А вы в прошлом году предупредили меня, что приедете не на три дня, а на целую неделю? — спросила я.
После этого он тоже замолчал. И я молчала. В трубке было слышно только, как на даче ветер шумит в яблоне.