Следом под ее воспитательную кампанию попал уже Дмитрий.
Мелкие бытовые атаки начались почти сразу и обрушивались без передышки. По утрам Татьяна Викторовна занимала нашу единственную ванную, бодро обещая: «Я буквально на минутку». Минутка растягивалась минут на сорок. После нее на полу оставались лужи, в раковине — чужие волосы, а в воздухе — стойкий запах дешевого одеколона, который, казалось, держался в квартире крепче любых семейных уз.
Мое деликатное белье на сушилке она без жалости отодвигала в самый угол, освобождая пространство для своих огромных кофт и бесконечных халатов. В холодильник заглядывала так, будто проводила ревизию в подозрительном магазине. Перебирала продукты, недовольно цокала языком и качала головой.
— Широко живете, Марина. Сыр у вас, значит, есть, а на ипотеку потом жалуетесь.
Затем она поправляла скатерть с таким видом, словно квартира принадлежала ей, и добавляла:
— Жилье, конечно, маловато. Но молодым на первое время сойдет. Главное, чтобы жена из себя госпожу не строила.
При Дмитрии она особенно любила вздыхать с нажимом:
— В доме мужчина должен хозяином быть. А не так, чтобы под женской ложкой сидеть.
И мой Дмитрий — взрослый, крепкий, серьезный человек, заместитель начальника отдела логистики, — рядом с тетушкой вдруг превращался в испуганного мальчишку. Он втягивал шею, будто хотел спрятаться в воротник, избегал лишних звуков и передвигался по квартире короткими перебежками, словно под обстрелом.
На третий день противостояние достигло точки кипения.
Татьяна Викторовна с довольным видом огляделась и сообщила:
— У вас, между прочим, очень неплохо. Тепло, удобно. Пожалуй, я еще недельку-другую поживу. Отсюда до ЦНАПа ездить гораздо проще.
Готовить я люблю. И не какую-нибудь ерунду на скорую руку, а нормальную, сытную еду, от которой в доме становится по-настоящему уютно.
В тот вечер я вынула из духовки свиную шею. Мясо провело там почти три часа: нашпигованное чесноком, натертое горчицей, с золотистой корочкой, которая аппетитно потрескивала. Рядом ждала молодая картошка — отварная, с маслом, укропом и таким ароматом, что устоять было невозможно. К этому я поставила на стол миску крепких соленых огурчиков, хрустящих, бочковых, как из детства.
Запах стоял такой, что соседи снизу, наверное, мучились от зависти.
Я водрузила блюдо на середину стола. Дмитрий оживился и даже потер ладони.
Татьяна Викторовна посмотрела на свинину так, будто перед ней лежало вещественное доказательство по уголовному делу. Потом подцепила вилкой кусочек мяса с выражением почти оскорбленной брезгливости и объявила:
— Мужику суп нужен. А не вот это ваше печеное баловство.
На кухне повисла тишина. Слышно было только, как тихо потрескивает остывающая корочка.
— От таких кусков желудок портится, — продолжила она, даже не удостоив меня взглядом. — У Дмитрия организм нежный. Ему жидкое надо. Первое блюдо. Борщ, рассольник, ну хотя бы щи.
Она выдержала паузу и добила:
— А это не ужин, а прихоть. Жена, которая мужу супа не варит, — не хозяйка. Так, соседка по квартире.
Дмитрий застыл с картофелиной на вилке, не донесенной до рта. В его глазах металась чистая паника.
Я спокойно взяла себе огурец. Откусила. В тишине хруст прозвучал почти как щелчок затвора.
— Татьяна Викторовна, — сказала я ровным, почти ласковым голосом, — этот рецепт я нашла в кулинарной книге. И Дмитрию такое мясо очень нравится. Правда, Дим?
Дмитрий издал какой-то неопределенный звук, одновременно пытаясь кивнуть мне и не вызвать недовольства тетушки.
Но, как выяснилось, это была лишь разминка.
После ужина я начала убирать со стола.