Она смеялась в трубку, перебивая собеседницу, а я сидела, сжимая телефон в ладони, и не находила в себе сил набрать номер мужа.
В итоге я вышла наружу. Колючий февральский ветер хлестнул по щекам, будто приводя в чувство. Добралась до машины, завела двигатель, включила обогрев и замерла, уставившись в лобовое стекло. Экран телефона оставался чёрным. Олег так и не объявился.
И тогда в голову полезло то, что обычно прячется глубоко внутри. Мерзкие, липкие предположения. Другая. Всё банально и просто: передумал лететь, потому что кто‑то позвонил. Или потому что его уже ждали здесь, в аэропорту. Полтава, Запорожье, Черкассы — а что, если все эти «объекты» существовали только на словах? Что, если годами он ездил вовсе не по работе? Может, слишком тяжело мужчине жить без детей? Он ведь мечтал о них с самого начала. А я… я оказалась той, кто не смог.
Я с силой ударила по рулю.
Стоп. Хватит. Никаких догадок, пока нет фактов.
Но по дороге домой слёзы всё равно текли. Беззвучно, почти незаметно. Щётки размазывали по стеклу мокрый снег, и мир впереди расплывался, как в тумане.
Я вернулась около двух ночи. В квартире ещё держался аромат его одеколона — он собирался утром в спешке, и запах не успел выветриться. Я медленно прошла по коридору: мимо куртки на вешалке, мимо его тяжёлых зимних ботинок, мимо полочки с ключами. В спальне взгляд зацепился за мелочь — на прикроватной тумбе лежал аккуратно свернутый чёрный кабель с белым адаптером.
Его зарядка.
Утром он спрашивал, не видела ли я её. Я ответила, что она на тумбочке. Но он схватил не эту — а мою, старую, с другим разъёмом. Она к его телефону не подходила.
Значит, аппарат просто разрядился. Вот и причина «абонент вне зоны доступа». Не скрывается. Не отключил специально. Просто сел аккумулятор.
Это немного успокаивало, но главного вопроса не снимало: где он сейчас?
И тогда я решилась на то, на что за все годы брака ни разу не отваживалась.
Я открыла его ноутбук.
Пароль мне был известен — дата нашей свадьбы. Он никогда её не скрывал. Экран загорелся. Рабочий стол — схемы, расчёты, проектные таблицы. Всё привычно. Ничего подозрительного. Но в папке «Документы» появилась новая директория, которой я раньше не замечала.
«ШПР».
Три непонятные буквы.
Я щёлкнула мышкой.
Внутри — целая россыпь файлов. Скан его паспорта. Справка о несудимости. Медицинские заключения. Подтверждение доходов. Акт проверки жилищных условий. И документ с официальной печатью: «Сертификат о прохождении подготовки лиц, желающих принять ребёнка в семью».
Школа приёмных родителей.
Я перечитала название несколько раз, будто боялась ошибиться. Мой Олег, который считает, что ужин — это не время для длинных разговоров, и отвечает «нормально» на любые вопросы, прошёл обучение для усыновителей.
Пальцы дрожали, когда я открывала остальные файлы. Переписка с юристом — Кравцовой Юлией Павловной. Обращения в органы опеки Полтавского района. Заключение о возможности быть усыновителем.
И фотография.
Мальчик лет пяти. Светлые волосы острижены неровно, словно машинкой второпях. В руке — потёртый плюшевый заяц с оторванным ухом. Взгляд серьёзный, настороженный, слишком взрослый для ребёнка. Подпись под снимком: «Максим, 5 лет, Полтава».
Пять лет. Две тысячи двадцать первый год рождения. Именно тогда я сказала Олегу, что больше не могу. Тогда я отказалась от попыток, от процедур, от бесконечной надежды. В тот же год где‑то в Полтаве этот мальчик появился на свет — делал первые вдохи, пока я лежала на холодной плитке ванной и решала, что всё кончено.
Я не могла отвести взгляд от его лица. Не потому что он был похож на кого‑то из нас — нет. Просто в его глазах было ожидание. Будто он давно смотрит на дверь и надеется, что кто‑то всё‑таки войдёт. И вот однажды вошёл Олег.
Я захлопнула крышку ноутбука. Через секунду снова открыла. И снова закрыла.
Потом начала ходить по квартире, не находя себе места. Из комнаты — на кухню, обратно в спальню. Мимо пустых цветочных горшков на балконе, где уже два года ничего не росло. Мимо магнитика «Полтава» на холодильнике. Мимо той самой зарядки на тумбочке. И хотя ноутбук был закрыт, перед глазами стояло лицо мальчика.
Всё выстраивалось в единую картину. Полтава — не рабочая поездка. Запорожье и Черкассы — вероятно, тоже. Задержки по вечерам — занятия в школе приёмных родителей. А командировка в Киев — просто способ исчезнуть на несколько дней и завершить оформление.
Но принять это я не могла. Не так. Не украдкой. Не за моей спиной. Речь ведь не о сюрпризе к празднику. Это ребёнок. Живой человек.
Мне нужно было услышать кого‑то, кто скажет правду.
Я набрала номер Людмилы Михайловны.
Она ответила после третьего гудка.
— Оксаночка? Что случилось?
Её голос был мягким, чуть хрипловатым. Она всегда обращалась ко мне уменьшительно — даже тогда, когда после третьей неудачной попытки ЭКО я неделями игнорировала её звонки.
— Людмила Михайловна… Олег не улетел.
Повисла пауза.
— В каком смысле — не улетел?
— Его коллега позвонил. В Киеве его нет. Телефон отключён. Командировки в графике не стоит. А у него в ноутбуке — документы на усыновление мальчика из Полтавы.
Молчание стало тяжёлым. Я слышала далёкий звук телевизора и её прерывистое дыхание.
— Вы знали, — тихо сказала я. Это был не вопрос.
— Оксаночка… присядь.
— Я уже сижу.
— Олег пришёл ко мне осенью. Долго молчал, собирался с духом. А потом сказал: «Мам, я хочу взять в семью мальчика».
Я стиснула телефон так, что побелели пальцы.
— Он ездил по работе в Полтаву. Там был день открытых дверей в детском доме. Зашёл случайно. Увидел Максима… и не смог забыть. Возвращался ещё. И ещё. Потом начал собирать бумаги.
— Полгода, — прошептала я. — Полгода он всё это делал… а я ничего не замечала.