Я положу простыни на диван во второй комнате. И куплю подушку. Детскую.
Он замолчал на несколько мгновений. Тишина тянулась, как струна. Потом коротко ответил: «Хорошо». И по тому, как прозвучало это слово, я поняла — этот разговор пугал его сильнее, чем предстоящее заседание.
Я не выпускала телефон из рук весь день. В 13:45 пришло сообщение с номера адвоката: «Решение положительное». Всего три слова. Я перечитала их раз восемь, будто они могли исчезнуть.
После этого я сразу вышла из дома и поехала в ближайший супермаркет. Купила маленькую подушку, лёгкое одеяло и комплект белья с машинками — я понятия не имела, что нравится пятилетнему мальчику, но решила, что с машинками не прогадаю. Долго стояла между полками с игрушками. Всё казалось чужим, неподходящим. Я не знала, чем он живёт. Что предпочитает на завтрак. Боится ли темноты. Какие сказки просит перед сном. В итоге взяла коробку цветных карандашей и альбом для рисования — это универсально. И ещё положила в корзину небольшую синюю кружку с белым медведем. У медведя был спокойный, добрый взгляд, и мне вдруг захотелось, чтобы Максим пил чай именно из неё.
По дороге домой заехала за продуктами. Сок, печенье, бананы, макароны, куриное филе. Когда стояла в очереди с полной корзиной, неожиданно осознала: я покупаю еду на троих. Впервые за одиннадцать лет.
Дома я разобрала диван во второй комнате — в той самой, которую когда‑то называли детской, а потом перестали. Вынесла гладильную доску, убрала стопку старых конспектов по ветеринарии, коробку с ёлочными игрушками. Протёрла поверхности, вымыла пол. На подоконник поставила синюю кружку.
Затем вышла на балкон. В горшках — сухая, потрескавшаяся земля. Ни одного живого ростка. Я выбрала самый маленький глиняный горшок и занесла его в комнату. Поставила рядом с кружкой.
Весной что‑нибудь посадим. Вдвоём.
Вечером позвонила Людмила Михайловна.
— Я уже знаю, — сказала я прежде, чем она успела начать. — Суд состоялся.
— Оксаночка… — её голос дрогнул. — Я так счастлива за тебя. Ты даже не представляешь.
— Представляю.
— Олег завтра его заберёт. Оформят бумаги, и к вечеру они будут дома. Ты держишься?
Я выдохнула.
— Мне тридцать восемь. И завтра у меня появится сын. Я не понимаю, что чувствую.
— Всё будет хорошо. Вы справитесь. Оба.
Этой ночью я опять не сомкнула глаз. Но это была совсем другая бессонница — не глухая и безнадёжная, а горячая, звенящая. Мысли бежали одна за другой: что он любит есть? Часто ли болел? Ходил ли в садик? Умеет ли читать? Нужен ли ему ночник? Ответов не было, и мне хотелось узнать их все — немедленно.
Утром я устроила генеральную уборку. Перемыла полы, протёрла плинтусы, даже окна в его комнате вымыла, хотя на улице стоял мороз, и стёкла тут же покрывались паром. В прихожей разобрала полку — выбросила старые варежки, ненужные пакеты, просроченный крем. Сварила простой куриный суп. Потом решила испечь тонкие блины на молоке. Если Максим их не любит — съест Олег. А если любит — будет чем угостить сразу, без суеты.
Я двигалась быстрее обычного, будто внутри включили мотор. В голове крутился бесконечный список: записать к педиатру, узнать про садик, предупредить на работе, что возьму несколько дней. Купить зимнюю обувь — но какой у него размер? Я ничего не знала. И от этого незнания внутри поднималось странное, забытое чувство, похожее на голод — острый, живой.
Олег позвонил около трёх.
— Мы выехали. К шести будем.
— Как он?
— Держит своего зайца. Почти не говорит. Но в машину сел сам, без уговоров.
Я отключилась и вдруг поняла, что не знаю, куда деть руки. Эти руки каждый день держат инструменты, накладывают швы, спасают животных — но ни разу не держали собственного ребёнка.
В 17:45 раздался звонок.
Я открыла дверь. На пороге стоял Олег — в той же куртке, что и два дня назад. Уставший, небритый, с тёмными кругами под глазами. В руке — дорожная сумка.
А за его спиной, чуть прячась, выглядывал мальчик. Невысокий, худенький. Светлые волосы подстрижены неровно. И серьёзный, внимательный взгляд — будто он решал, можно ли мне доверять.
В руках — тот самый заяц с фотографии.
Я опустилась на корточки. Не потому что так советуют психологи. Просто колени сами подогнулись.
— Привет, — тихо сказала я. — Я Оксана.
Максим посмотрел на Олега. Тот слегка кивнул.
Мальчик шагнул вперёд. Потом ещё ближе. И протянул мне зайца — молча, обеими руками.
Я осторожно приняла игрушку. Заяц был мягкий, местами затёртый до проплешин, пах детским мылом.
— Спасибо, — произнесла я. И тут же подумала: спасибо — не за игрушку. За доверие.
Олег всё ещё стоял в дверях. Он не улыбался, но его лицо стало другим. Словно многолетнее напряжение наконец отпустило, и мышцы расслабились.
— Он не сел в самолёт, — прошептала я, глядя на сына.
Максим вопросительно поднял глаза. Я покачала головой — это я не ему.
Мой муж не сел в самолёт. Он поехал поездом. За нашим сыном.
Я поднялась и пропустила их в квартиру. Олег разулся, помог Максиму снять куртку. Мальчик внимательно огляделся: узкий коридор, маленькая кухня, комната с диваном, застеленным новым бельём с машинками.
— Это твоя комната, — сказала я.
Он вошёл, потрогал подушку, посмотрел на синюю кружку на подоконнике. Потом заметил глиняный горшок.
— А здесь что будет?
Первые слова, произнесённые им в этом доме.
Я присела рядом.
— Пока ничего. Весной посадим что‑нибудь. Хочешь, выберем вместе?
Он задумался на секунду.
— Помидор, — серьёзно ответил он.
И я рассмеялась — громко, неловко, сквозь слёзы, которые уже текли по щекам. Мне было всё равно, как это выглядит. В горшке, где два года ничего не росло, мой сын собирался посадить помидор.
И мы обязательно его посадим.