Сомнений уже не оставалось: Виталий и в самом деле на прошлой неделе отказался звать нормального сантехника, а сорванное соединение попросту перетянул ржавой проволокой и замотал куском старой, рассохшейся изоленты.
— Сколько будет стоить срочно заменить испорченную трубу и привести всё в порядок? — спросила я у соседа, вынимая кошелёк.
— Две тысячи восемьсот гривен вместе с материалами, — ответил Анатолий Павлович. — За час управлюсь, если не мешать.
— Какие ещё две тысячи восемьсот?! — взвизгнул Виталий и вцепился соседу в рукав. — Я сам сейчас подтяну! Нечего нам платить всяким мастерам!
— Замолчи, Виталий! — гаркнула я таким голосом, что он сразу поперхнулся своими возражениями. — Работу я оплачу из своих денег. А если ты хотя бы пальцем тронешь эту трубу, то потом будешь оплачивать ремонт всей квартиры соседей снизу.
Когда Анатолий Павлович закончил, соседи ушли, вода перестала сочиться, а в квартире повисла глухая, тяжёлая тишина. Казалось, даже стены затаили дыхание.
Виталий ушёл в спальню, захлопнул за собой дверь и до вечера оттуда почти не показывался. Я же села за кухонный стол и разложила перед собой квитанции за последние полгода — те самые бумаги, к которым муж раньше меня даже близко не подпускал.
Ночью, дождавшись, пока из спальни донесётся его ровное храпение, я тихо вышла на балкон. Виталий всегда запрещал мне трогать его «рабочий угол», как он называл завал из старых банок, сломанных деталей, ржавых инструментов и прочего хлама, который годами только копился.
В углу, среди пыльных коробок, стояла пара его старых кожаных сапог. Он берег их ещё с молодости и почему-то не позволял выбросить. Я сунула руку в правое голенище и почти сразу нащупала плотный пакет, завёрнутый в полиэтилен.
Внутри оказались не только банковские чеки, но и тонкая тетрадь в синей обложке, исписанная мелким, нервным почерком Виталия.
Я открыла её — и сердце неприятно ухнуло вниз.
Каждый лист был аккуратно расчерчен на колонки. В левой стороне значились поступления: «Пенсия Натальи», «Перевод от Дарьи», «Репетиторство». А справа стояли совсем другие записи, от которых у меня холодели пальцы.
«Перевод И. — 16 000 грн. Квитанция №482».
«Перевод И. — 22 000 грн. На ремонт квартиры».
Воздух будто стал густым. Я поймала себя на том, что не могу нормально вдохнуть. В животе свернулся тяжёлый ледяной ком.
Такие переводы повторялись каждый месяц. Два года подряд. Именно в то время, когда Виталий доводил меня до слёз из-за лампочки на сорок ватт, считал каждую ложку крупы и устраивал скандалы из-за лишнего открывания холодильника, он спокойно отправлял десятки тысяч гривен какой-то загадочной «И.».
На последней странице отдельной строкой был записан депозит — один миллион двести тысяч гривен. По датам выходило, что Виталий годами складывал туда часть наших пенсий, мои небольшие заработки и деньги, которые переводила Дарья, а мне при этом твердил, что семья едва держится на плаву.
Утром я не стала сразу поднимать крик. Не бросилась к нему с тетрадью, не начала выяснять отношения с порога. Я дождалась, пока Виталий выйдет в коридор, чтобы, как обычно, проверить пломбы на водосчётчиках.
— Виталий, я нашла твою синюю тетрадь на балконе, — сказала я негромко, но так отчётливо, что каждое слово прозвучало как удар.
Он застыл на месте. Разводной ключ выскользнул из его сухих пальцев и с громким звоном упал на кафель.
— Что ты делала в моих вещах? — прошипел он, мгновенно багровея. — Кто тебе позволил копаться в моих личных бумагах? Это мои документы! Ты не имеешь права!
— А ты имел право забирать мои деньги и держать меня впроголодь? — я шагнула ближе и подняла тетрадь так, чтобы он видел страницы. — Кто такая «И.»? Кому ты за два года перевёл почти четыреста тысяч гривен?
— Это… это мои накопления! — сорвался он на визг и попытался выхватить тетрадь. — Я сам решаю, как распоряжаться своими деньгами! Они отложены на моё лечение!
— На лечение? — я горько усмехнулась. — Здесь прямо написано: «На ремонт квартиры Ирины». Среди наших родственников никакой Ирины нет.
— Она мне не чужая! — выкрикнул Виталий, сжимая кулак. — Ирина — дочь моего покойного армейского товарища! Ей трудно, она одна ребёнка поднимает! Я помогаю ей, потому что у меня совесть есть!
— Совесть? — я смотрела на него и не узнавала человека, с которым прожила столько лет. — Ты отнимал у меня деньги на лекарства, выключал холодильник, экономил воду до последней капли, чтобы содержать чужую молодую женщину?
— Ты жестокая, чёрствая, эгоистичная баба! — заорал он, брызжа слюной. — Всю жизнь только копейки считаешь и меня попрекаешь! А Ирина умеет быть благодарной. Она меня уважает. Не то что ты!
В этот момент из спальни раздался звонок его мобильного телефона. Виталий вздрогнул, побледнел и резко метнулся туда, словно этот звонок был для него спасением.