В спальне сухо щёлкнула щеколда.
Я не бросилась следом и не стала колотить кулаками в дверь. Внутри вдруг наступило странное спокойствие. Я медленно подошла ближе, наклонилась к замочной скважине и включила на телефоне запись.
— Алло, Ирина? Да, родная моя… — послышался его голос, мягкий, почти ласковый, совсем не тот, каким он только что кричал на меня. — Нет, сегодня не получится приехать. Старуха опять устроила истерику из-за денег… Да не переживай ты, завтра переведу остаток. Всё нормально. Миллион двести тысяч гривен на депозите никуда не пропадут. Ей оттуда ничего не достанется…
Я нажала на паузу.
В ушах стоял гул, будто рядом работал огромный трансформатор. Но мысли, наоборот, стали кристально ясными.
Миллион двести тысяч гривен. На депозите. Те самые деньги, которые он годами складывал, урезая мне лекарства, еду, свет, воду, тепло. Деньги, ради которых я ходила в старом пальто, экономила на фруктах и боялась лишний раз открыть кран. И всё это — ради чужой женщины, с которой он, оказывается, собирался начинать новую, удобную для себя жизнь.
Я подошла к стационарному телефону и набрала номер дочери.
— Дарья, здравствуй, — сказала я так ровно, что сама удивилась своему голосу. — Включи громкую связь. Мне нужно, чтобы ты сейчас кое-что услышала.
Я поднесла мобильный к трубке и запустила запись. Несколько секунд из динамика лился голос Виталия — вкрадчивый, сладкий, лживый. Потом в телефоне повисла тишина. Лишь дыхание дочери стало тяжёлым и прерывистым.
— Мама… — выдохнула Дарья. — Это правда? Он всё это время забирал мои переводы и отправлял деньги этой женщине?
— Да, дочка, — ответила я. — И сегодня я заканчиваю этот спектакль, который длился сорок лет.
— Больше он от меня не получит ни гривны, — жёстко произнесла она. — Сейчас же звоню юристу. Надо успеть заблокировать всё, что он ещё не вывел.
Я подошла к двери спальни и несколько раз постучала костяшками пальцев.
— Виталий, выходи. Нам больше нечего скрывать.
Дверь распахнулась не сразу. Он появился на пороге с прежней наглой ухмылкой, будто был уверен: я, как всегда, поплачу, помолчу и снова уступлю.
— И что ты теперь сделаешь? — презрительно бросил он, сложив руки на груди. — Мы женаты. По закону ты у меня ничего не отберёшь. Квартира общая, деньги мои.
— Квартира не общая, Виталий, — спокойно сказала я. — Её подарили мне родители ещё до нашей свадьбы. Ты здесь только зарегистрирован. И только потому, что когда-то я позволила тебе жить рядом со мной.
Его лицо дрогнуло. Самодовольство начало сползать, как плохо приклеенная маска.
— Ну и что дальше? — огрызнулся он, но голос уже сорвался. — На улицу меня выставишь? Судиться будешь? Это на годы затянется!
— Значит, будет длиться столько, сколько понадобится.
Я достала из папки заранее подготовленное заявление и положила его на стол перед ним.
— Завтра в девять утра я подаю документы на развод и на снятие тебя с регистрации. Через суд будут запрошены сведения о твоих банковских счетах, вкладах и переводах Ирине. Я докажу, что ты скрывал семейные деньги и распоряжался ими без моего согласия.
— Ты… ты не посмеешь, — прошептал он, стремительно бледнея. — Дарья, квартира, семья… Мы же сорок лет вместе прожили!
— Дарья всё слышала, — я повернула к нему экран телефона, где всё ещё шёл активный вызов. — И больше она не станет оплачивать твою ложь. Она уже связывается с юристом.
— Дарья… — он шагнул ближе к телефону, мгновенно сменив тон на жалобный. — Доченька, не верь. Это недоразумение. Я же о вас заботился, я всё для семьи…
— Не называй меня дочерью, — резко прозвучал её голос из динамика. — Ты предал маму и обокрал нас обеих. Если до вечера твои вещи не исчезнут из её квартиры, я приеду с юристами и сама вынесу всё на мусорку.
Виталий замер посреди прихожей. В ярком дневном свете он вдруг показался не грозным хозяином, каким старался выглядеть все эти годы, а маленьким, усохшим, растерянным стариком, застрявшим в собственной жадности и бесконечной лжи.
— А куда мне идти? — пробормотал он почти неслышно, опуская глаза. — На даче отопления нет… Там же холодно.
— У тебя есть миллион двести тысяч гривен и твоя Ирина, — ответила я, распахивая входную дверь. — Сними жильё. Или отправляйся к ней. Ты ведь столько лет старался ради её удобства.
Он не спорил. Молча достал старый потёртый чемодан и начал складывать туда свои вещи: засаленные домашние халаты, пожелтевшие тетради с показаниями счётчиков, старые сапоги, рубашки с вытянутыми воротниками.
Я смотрела на это и не чувствовала ни победы, ни злорадства. Только выжженную пустоту внутри и усталость — глубокую, тяжёлую, накопленную за десятилетия молчания.
Когда за ним наконец захлопнулась тяжёлая металлическая дверь, я ещё несколько минут стояла в прихожей, прислушиваясь к тишине. Потом прошла на кухню, достала пачку хорошего крепкого чая, который давно берегла «на потом», заварила себе большую чашку и впервые за много лет включила верхний свет во всех комнатах.