— Да над тобой же вся деревня хохотать станет!
Андрей только плечом повёл.
— Пусть. Я свою жизнь не для чужих языков устраиваю.
— Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? — голос у Натальи дрогнул. — Трое детей. Не твоих. Чужих. Они ведь могут так и не принять тебя. Матвей до сих пор смотрит на тебя, будто ты враг.
— Примут, — спокойно сказал Андрей. — Не завтра, не сразу. Я ждать умею. Давить не стану. Буду рядом, а дальше как Бог даст.
Наталья не выдержала и разрыдалась. Долго стояла, прижавшись лицом к его плечу, будто наконец позволила себе устать. А потом еле слышно произнесла:
— Да.
Пышного торжества не было. Они просто расписались в районном РАГСе, без музыки и гостей. Свидетельницами стали две женщины из почтовой смены Натальи. Детей на это время оставили у соседки.
Когда молодожёны вернулись домой, Матвей уже ждал их на крыльце. Стоял, скрестив руки на груди, с застывшим, почти взрослым лицом.
— Значит, ты теперь нам отец? — спросил он прямо.
— Я теперь муж вашей мамы, — ответил Андрей. — А папой звать меня никто не обязан. Сам решишь. Когда-нибудь. Или не решишь вовсе.
Матвей промолчал, резко развернулся и скрылся в доме.
Вскоре Андрей перевёз свои нехитрые пожитки к Наталье. Домишко у неё был старый, тесный, с низкими потолками и тёмными углами. Две комнаты на всех — на Наталью, троих детей и теперь ещё на него. Но Андрей ни разу не пожаловался. Поднимался затемно, уходил на пилораму, а вечером, едва переступив порог, принимался за дела: то с Полиной уроки разбирал, то Илью брал с собой к воде с удочками, то просто сидел рядом с Матвеем на лавке. Молча. Вдвоём. И всё же это молчание уже не было прежней стеной.
А деревня всё не могла успокоиться.
— Ну что, Андрей, кормильцев себе набрал?
— Три лишних рта — не накладно?
— Наталья тебя ловко прибрала. Ей мужик в хозяйстве нужен был, а ты и поверил.
Он долго терпел. Стискивал зубы, проходил мимо, не отвечал. Но однажды остановился прямо посреди улицы и повернулся к соседке, которая судачила громче всех:
— Тётя Галина, объясните мне одну вещь. Что я такого дурного делаю? У кого-то последнее отнимаю? У вас ворую? По чужим женщинам бегаю? Нет. Я дом поднимаю, семью содержу, детей на ноги ставлю. Над чем тут смеяться?
Галина растерялась. Открыла рот, будто уже приготовила колкость, но так ничего и не сказала.
Андрей больше не стал ждать ответа и пошёл своей дорогой.
Новый дом он затеял через год.
Брёвна достал через знакомых в лесничестве — вышло дешевле, чем обычно. Участок присмотрел на окраине деревни, неподалёку от речки. Фундамент заливал сам, только одного помощника позвал — бывшего вахтовика, который в стройке разбирался по-настоящему.
Вечерами после работы и по выходным они поднимали сруб: венец за венцом, не спеша, крепко. Наталья приносила им обед в узелке и банке. Дети крутились рядом — в песке, среди стружек и свежих опилок. Илья таскал обрезки досок и важно кричал: «Я тоже строю!» Полина рвала полевые цветы и ставила их в стеклянную банку там, где потом должно было быть крыльцо.
Матвей сначала держался особняком. Смотрел издали, будто проверял: надолго ли всё это. А потом вдруг подошёл и, не глядя прямо на Андрея, спросил:
— Можно, я буду гвозди подавать?
— Конечно, — кивнул Андрей. — Только рукавицы надень.
С того дня Матвей начал помогать. Сперва молча протягивал гвозди, доски, инструменты. Потом стал задавать вопросы: что это за брус, куда пойдёт эта доска, почему здесь надо делать именно так. Андрей отвечал терпеливо, без снисходительности, будто разговаривал не с ребёнком, а с напарником.
К концу лета Матвей уже работал рядом с ним почти наравне. И однажды, когда они вдвоём строгали доски для будущего пола, мальчик вдруг тихо произнёс:
— Дядь Андрей…
— Что?
— Я отца помню. Правда помню. Он меня на плечах носил. И на рыбалку с собой брал.
Андрей отложил рубанок и посмотрел на него внимательно.
— Хорошо, что помнишь. Значит, он в тебе остался.
Матвей помялся, потом спросил ещё тише:
— А ты не обижаешься, что я тебя папой не называю?