— Моё тоже замазали?
— Тоже, сынок.
— Почему?
Я не нашла, что ответить. Совсем. Просто стояла перед ним и молчала, будто у меня из головы вынули все слова, а ребёнок всё ждал объяснения. Можно было бы выдумать что-нибудь про ремонт, про то, что так красивее, про необходимость обновить дом. Но язык не повернулся.
Спорить с отцом я больше не стала. Молча домыла посуду, съездила за хлебом, привезла лекарства из аптеки и две полные канистры воды для полива, потому что насос он лишний раз не включал — берег электричество.
Возить его на дачу я начала ещё в две тысячи восемнадцатом, после маминой смерти. Примерно тогда же мы и стали вкладываться в этот дом.
Крыша — две тысячи девятнадцатый, семьдесят две тысячи гривен, брали частями, растягивали оплату почти на год. Забор — следующий год, тридцать одна тысяча. Скважина и насос — две тысячи двадцать первый, тридцать восемь тысяч. Теплица — двадцать второй, восемнадцать тысяч. Летний душ с баком — двадцать третий, двенадцать тысяч. А этой весной ещё отопление сделали: электрокотёл, радиаторы, трубы по всем комнатам — пятьдесят шесть тысяч гривен.
Андрей у меня монтажник, поэтому варил, подключал, тянул и ставил всё сам. Материалы — за наш счёт, работа — его руками. Каждую субботу, восемь лет подряд, с апреля до октября: шестьдесят километров туда, шестьдесят обратно. Однажды я ради интереса села с калькулятором, всё прикинула — и потом пожалела, что вообще полезла считать. Почти двадцать девять тысяч километров.
Но субботами всё не ограничивалось. Была ещё аптека. Четыре препарата, из них два отпускали только по рецепту, а рецепт можно было получить исключительно у терапевта, отсидев очередь. Это означало ещё две поездки в месяц, среди недели, отпрашиваясь с работы.
Владимир жил всего в двадцати минутах от дачи. Он появлялся на дни рождения и на майские праздники.
Я никогда ему этим не тыкала. Правда, ни разу. Мне казалось, что так и должно быть: у брата работа, у брата больная спина, у брата Валерия, которая терпеть не может грядки и огород.
А в конце августа Матвей выложил фотографию.
Полина за завтраком молча сунула мне телефон. На снимке — ничего особенного: Матвей стоит на крыльце нашей дачи, держит в руке какой-то лист, а под фото подпись из трёх слов: «Теперь официально моё».
Я увеличила изображение пальцами. Бумага оказалась договором дарения. Дату разобрать было нетрудно: девятнадцатое марта.
Март. Значит, уже в марте всё было переоформлено. А в мае мы поставили отцу отопление за пятьдесят шесть тысяч гривен.
Как я доехала до дачи, не помню. В памяти осталось только то, что два раза проскочила нужный поворот, хотя эту дорогу за восемь лет могла бы проехать с закрытыми глазами.
Отец сидел на веранде и чистил картошку в ведро.
— Пап. Чья теперь дача?
Он даже не посмотрел на меня.
— Матвея. С марта.
— А сказать нам?
Отец сразу отложил нож в сторону.
— Зачем? Ты бы начала отговаривать. Шума было бы на всё село.
— Мы в мае отопление ставили. Андрей трубы тянул, котёл подключал, а ты рядом стоял и ключи ему подавал. Ты знал?
— Знал.
— И молчал?
— А что я должен был делать, отказаться? — он пожал плечами. — Дом стоит, ему всё равно, на кого документы оформлены.
Я опустилась на табурет напротив него. Руки легли на колени сами собой, и только через несколько секунд я заметила, что мну пальцами юбку: сжимаю ткань в кулак, отпускаю и снова сжимаю.
— Двести двадцать восемь тысяч гривен, пап. Я всё сложила. За восемь лет.
— Я у тебя не просил.
— Каждый год ты говорил: «Делайте, вам же потом останется».
— Говорил, — ровно подтвердил он. — А потом подумал и решил по-другому. Имею право. Дом мой. Я его своими руками поднимал.
— А внуки?
И тогда он сказал это во второй раз. Не за общим столом, не при гостях, а прямо мне в лицо.
— Внук получит всё. Остальные как-нибудь перебьются. Матвей фамилию дальше понесёт. А твои Терехины пусть на терехинское рассчитывают.
На какую-то секунду мне показалось, что он сейчас добавит ещё что-то. Хоть немного мягче. Хоть одну фразу, которая всё сгладит. Но он ничего не сказал.
Я поднялась. Внутри стало странно тихо, будто кто-то выключил радио, которое без перерыва играло десять лет.
— Хорошо, пап. Тогда с этой субботы тебя возит Владимир.
— Что?
— Аптека, магазин, поликлиника, вода, дрова — всё. Теперь это не ко мне.
— Ты отца бросаешь?
— Нет. Я передаю отца наследнику. Дом достаётся Матвею, значит, и дед вместе с домом. По-моему, всё логично.
Отец коротко хмыкнул, почти засмеялся — одним сухим выдохом.
— Далеко пойдёшь. Ты всегда злопамятная была.
— Я не злопамятная, — ответила я. — Я просто хорошо запоминаю. Это не одно и то же.
Я вышла во двор, села в машину и минут пять сидела, не поворачивая ключ в замке. По соседнему участку шла Татьяна Игоревна с ведром, заметила меня и помахала рукой. Я тоже махнула ей в ответ — и вдруг поняла, что улыбаюсь. Глупо, широко, одна в машине, как ненормальная.
Восемь лет я тащила на себе чужую субботу. И вот она внезапно закончилась.
Вечером мы с Андреем и детьми поехали в аквапарк. Просто так. Среди недели. Без даты, без праздника, без причины. Даниил девятнадцать раз съехал с горки — я считала. Полина впервые за всё лето не уткнулась в телефон.
Домой мы вернулись уже ближе к одиннадцати, мокрые, уставшие и голодные, заказали пиццу и ели её прямо из коробок.
Через неделю позвонил Владимир. По голосу было слышно: вымотался.
— Ты чего отца бросила?
— Я никого не бросала. Я перестала обслуживать имущество, которое мне не принадлежит.
— Ир, ну ты же не такая.
— На самом деле, Володь, я именно такая. Просто восемь лет этого никто не замечал.
Он помолчал.
— Я в аптеку не успеваю. У меня смены.
— Значит, Матвей успеет. Он теперь хозяин.
Я сбросила вызов и решила, что самое тяжёлое уже осталось позади.
Через три недели наступила годовщина маминой смерти.
Двадцатое сентября. Мама умерла три года назад, и все эти три года мы в этот день собирались именно на даче, потому что она любила её сильнее, чем городскую квартиру.
Приехали четырнадцать человек. Тётя Наталья из Полтавы, двоюродные родственники, соседи, Владимир с Валерией и Матвеем.
Я привезла кутью, блины, две кастрюли с едой и мамину фотографию в рамке — ту самую, которую каждый раз ставила на угол стола.
Первые полчаса всё шло как обычно. Помянули маму, вспомнили её пионы, поговорили о тёплой осени. Отец за лето заметно сдал, и почему-то я увидела это только теперь, вблизи: руки стали совсем тонкими, ворот рубашки болтался на шее. На мгновение мне даже показалось, что он смягчился. Он спросил Полину про олимпиаду и сам пододвинул ей тарелку с блинами.
А потом отец постучал вилкой по графину.
— Раз уж все собрались, скажу при всех. Чтобы потом не было пересудов.
Я поставила чашку на стол. Под ложечкой неприятно, холодно потянуло.
— Дачу я переписал на Матвея. Ещё в марте. Всё оформлено законно, через нотариуса.
Тётя Наталья шумно ахнула. Кто-то из соседей пробормотал: «Ну и правильно, парень растёт».
Отец выдержал паузу и добавил:
— А теперь второе.