Мы с Даниилом сидели на корточках возле сложенных поленьев — я и мой девятилетний мальчик. Он долго смотрел на доску, потом тихо спросил:
— Он и это хотел пустить в печку?
Я не нашла, что сказать. Совсем. Потому что стоило мне раскрыть рот — и я бы сорвалась на крик. А кричать при ребёнке я себе не позволяла.
Я поднялась, стряхнула с колен землю и щепки и молча пошла обратно к дому.
Андрей как раз выходил из сарая, неся какой-то ящик.
— Андрей, — сказала я. — Поставь.
Он остановился.
— Что поставить?
— Ящик. И закажи машину. Грузовую, на завтра, с утра и до вечера. Ещё позвони Николаю: пусть даст болгарку и разводные ключи.
Он посмотрел на меня так внимательно, будто пытался понять, не сказала ли я это в сердцах. Молчал секунд десять, не меньше.
— Ира, ты точно решила?
— Он велел забрать своё. Значит, заберу.
— Всё-таки отец пожилой.
— Он не беспомощный, Андрей. Он всё прекрасно просчитал. Это разные вещи.
Больше муж не спорил. Достал телефон и начал искать номер водителя.
Шестого октября мы были у ворот ровно в восемь утра.
Отец открыл нам в халате. Увидел у калитки грузовую машину, перевёл взгляд на меня и, ничего не сказав, ушёл в дом. Думаю, он решил, что мы приехали за закатками или за старым хламом.
К полудню Андрей уже снял отопительный котёл. Делал он всё быстро, но без спешки: каждое соединение знал на память, потому что когда-то сам же всё это монтировал. Потом настала очередь радиаторов — всех шести, один за другим. Трубы он аккуратно заглушил, чтобы нигде не потекло.
После этого достали насос из скважины. Следом сняли бак, потом разобрали душевую кабину.
С теплицей провозились до самой темноты. Поликарбонат снимали целыми листами, каркас раскручивали по частям и укладывали в кузов.
Я работала без единого слова. Ладони были чёрные от машинного масла, ржавчины и земли. Я ни разу не остановилась, чтобы осмыслить происходящее. Нельзя было останавливаться. Если бы я начала думать — я бы не выдержала.
Отец вышел на крыльцо в тот момент, когда Андрей тащил второй радиатор.
— Вы что устраиваете? — спросил он.
— Забираем своё, — ответила я. — Как ты и сказал.
— Это дом!
— Дом остаётся. Крышу я не сниму, забор тоже. Веранду трогать не буду. Но котёл, батареи, насос, бак, душевая, теплица — это наше, папа. Куплено за наши деньги, поставлено нашими руками. И, между прочим, в твоей тетради всё это записано твоей же рукой.
Он стоял на крыльце в старой жилетке и домашних тапках, вцепившись пальцами в перила.
— Мне семьдесят восемь лет!
— Печь я оставила, — сказала я. — Она твоя. Ты сам её сложил в девяносто первом. Дров — полная поленница. Тридцать лет как-то жил с печью, проживёшь ещё пару недель. Потом поедешь в город.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь? Люди увидят!
— Увидят, — кивнула я. — А потом ты им сам всё объяснишь.
К четырём подъехал Владимир.
Он кричал долго. Минут двадцать, наверное. Стоял возле кузова и орал, что я позорю семью, что я злая, мстительная женщина, что с родным отцом так не поступают. Валерия тем временем снимала происходящее на телефон, чуть отойдя в сторону. Я даже не попросила её убрать камеру. Пусть снимает. Мне нечего было скрывать.
Когда Владимир наконец выдохся, я сказала:
— Дом теперь ваш. Вот и ставьте своё.
— У меня денег нет! — выкрикнул он.
— У тебя нет. А у меня восемь лет были.
После этих слов он резко замолчал и сел на бревно возле ворот.
Соседи, конечно, всё видели. Татьяна Игоревна стояла у своей калитки почти два часа и никуда не уходила. Баба Галина вышла с ведром, постояла, вернулась во двор, потом снова показалась на улице.
Закончили мы уже ближе к десяти вечера. Последней в кузов я положила ту самую доску, которую Даниил нашёл у поленницы. Андрей ничего не спросил. Просто помог мне её поднять и уложить сверху.
Когда стемнело окончательно и грузовик выехал на трассу, я сидела в кабине между мужем и Даниилом и смотрела в лобовое стекло на свет фар.
— Мам, — спросил сын, — мы плохо поступили?
Я ответила честно:
— Не знаю. Правда не знаю.
Потом у меня три дня ломило спину так, что я едва поворачивалась. И, странное дело, я даже была этому рада. Когда болит тело, мысли хотя бы ненадолго замолкают.
Поздно ночью Андрей отмывал руки на кухне. Стоял у раковины, тёр пальцы щёткой и, не оборачиваясь, сказал:
— Знаешь, я бы, наверное, котёл оставил.
— Почему? — спросила я.
— Потому что холодно.
Я промолчала.
А утром позвонила тётя Наталья.
С тех пор прошло два месяца.
Отец уехал в город восемнадцатого октября — на неделю раньше, чем планировал. Все эти двенадцать дней он топил печь. Баба Галина потом рассказала мне по телефону, что каждое утро видела его с ведром: он ходил за углём, не жаловался ни разу, только держался очень прямо.
Новый котёл ему поставил Владимир. Купил за свои — примерно за тридцать четыре тысячи гривен — и теперь громко сообщает об этом всей родне при каждом удобном случае. Матвей приезжал дважды, помогал носить тяжёлое.
Мне отец не позвонил ни разу. Ни в октябре, ни в ноябре, ни теперь. Полину с днём рождения не поздравил — впервые за все четырнадцать лет.
Валерия выложила своё видео в общий чат нашего садового товарищества. Больше двухсот человек посмотрели, как мы грузим батареи в машину. Одни писали, что я чудовище. Другие — что давно было пора. Я сама этот чат даже не открывала. Всё пересказала Татьяна Игоревна.
Тётя Наталья звонила четыре раза. И каждый раз повторяла одно и то же:
— Родного отца заморозила.
Двоюродная сестра удалила меня из друзей везде, где только смогла. Зато Татьяна Игоревна прислала длинное сообщение, а в конце написала: «Правильно сделала, Иринка. Своё никому не отдавай».
Матвей написал мне в ноябре, поздно вечером. Всего одну фразу: «Тёть Ир, я не просил».
Я не ответила. Хотя могла. И до сих пор не понимаю, правильно ли поступила.
А доска теперь лежит у нас на балконе. Андрей обещает снять с неё белую краску, зачистить и повесить в коридоре — рядом с вешалкой. Уже второй месяц собирается. Я его не тороплю.
Даниил один раз вышел на балкон, посмотрел на неё и спросил:
— Мы теперь дома будем рост отмечать?
Я сказала:
— Будем.
Потому что мы и правда не чужая семья для самих себя. Мы Терехины. Значит, и отметки наши должны быть на нашем косяке.
Только одна мысль всё равно не даёт мне покоя.
Я снова и снова вспоминаю, как отец стоял на крыльце в тапках, держался за перила и говорил про свои семьдесят восемь. И думаю о тех двенадцати днях, когда он топил печку.
Да, я забрала своё. До последнего винта — моё. Это было куплено нами, установлено нами, и даже в его тетради всё записано его почерком.
Но ему семьдесят восемь. Он всё-таки мой отец. Не посторонний человек. И на улице был октябрь.
Может, я перегнула? Может, надо было просто махнуть рукой, оставить котёл, батареи, насос — всё как есть — и больше туда не ездить?
Или я была права, потому что он делил не вещи, а внуков?
Скажите честно: вы бы вывезли котёл?