После этих слов молчание стало совсем иным. Это уже была не короткая пауза между репликами, а тяжёлая, густая тишина, будто воздух в кухне внезапно сжался. Екатерина опустила чашку на столешницу. Очень осторожно. Сначала поставила, потом разжала пальцы, и в этой напряжённой тишине тихий стук керамики прозвучал почти оглушительно.
Она подняла взгляд на свекровь. Валентина Павловна смотрела на неё с привычным выражением победительницы — так она всегда выглядела, когда была уверена, что произнесла окончательный и неоспоримый довод. Алина вдруг с чрезмерным усердием принялась расправлять край одеяльца на спящем малыше. Дмитрий замер. Екатерина даже не повернулась к нему, но каким-то внутренним чувством поняла: он будто перестал дышать.
Три года. Ровно три года она всё это выдерживала. Замечания о том, как «по-настоящему» варить ужин, чем лучше отмывать пол, какую одежду прилично надевать на работу. Бесконечные рассуждения о том, не слишком ли много она работает, не пора ли уже думать о ребёнке, почему они не приезжают к свекрови на дачу каждые выходные и почему не приглашают её на любой семейный праздник. Три года Екатерина кивала, сдержанно улыбалась, уводила разговор в сторону. Отвечала: «Да, конечно, обсудим», «Хорошо, Валентина Павловна», «Спасибо, что переживаете».
Три года она сознательно выбирала спокойствие.
Но квартира — это уже не замечание о борще и не совет, сколько соли класть в кастрюлю. Квартира — это их жизнь. Их заработанные деньги. Их завтрашний день. И тётя Нина завещала жильё именно ей, Екатерине. Не случайному человеку, не всем родственникам сразу, а ей. И это имело значение, даже если они с тётей Ниной не виделись последние семь лет.
Внутри у Екатерины что-то словно выпрямилось. Будто пружина, которую слишком долго держали под давлением, наконец получила возможность распрямиться.
— Валентина Павловна, — произнесла она.
Голос прозвучал спокойно, почти холодно. Екатерина сама удивилась: ей казалось, что слова будут дрожать.
— Давайте тогда действительно поговорим серьёзно.
— Куда уж серьёзнее, — с недовольной усмешкой отозвалась свекровь, чуть пожав плечами.
— Вы только что сказали, что мне следует молчать, пока я сама не заработаю на квартиру. Хорошо. Тогда давайте разберёмся без эмоций.
В её интонации появилось что-то такое, от чего Валентина Павловна едва заметно прищурилась. Алина перестала поправлять одеяльце и подняла голову.
— Жильё, в котором вы сейчас живёте, — продолжила Екатерина, — это хорошая двухкомнатная квартира в нормальном доме. Вы её приватизировали. Вы не покупали её за свои деньги, не оформляли ипотеку, не собирали годами первый взнос. Эту квартиру когда-то получила ваша семья от государства. Я не говорю, что это плохо. Я просто называю факт: вы за неё не платили.
На кухне стало так тихо, что было слышно, как где-то в комнате мерно тикают часы.
— А квартира, где живём мы с Дмитрием, — сказала Екатерина уже твёрже, — однокомнатная и далеко не в центре. Но мы приобрели её сами. Мы подписали ипотечный договор. Мы каждый месяц перечисляем банку платежи из наших зарплат. Из денег, которые зарабатываем собственным трудом. Мы выбрали это жильё, мы несём за него ответственность, мы за него платим. Это наша квартира. Не полученная бесплатно, не доставшаяся по приватизации, а купленная.
Валентина Павловна уже открыла рот, собираясь перебить, но Екатерина не дала ей вставить ни слова.
— Поэтому при всём уважении я не понимаю, на каком основании вы сейчас объясняете нам, как распоряжаться имуществом. Тётя Нина оставила эту квартиру мне. Не Алине, не вам, не «семье вообще», а именно мне. Почему она так решила — я не знаю. Возможно, ей просто хотелось, чтобы кто-то из родных не забыл о ней. Но это было её решение. Я его принимаю и уважаю. И распоряжаться этим наследством буду я.
Валентина Павловна медленно выпрямилась, будто её задели не словами, а ударом.
— Ты… — начала она, и в голосе уже слышалось предупреждение.
— Мама, — тихо сказал Дмитрий.
Он произнёс это негромко, но так отчётливо, что все разом повернулись к нему.
— Мама, Екатерина права.
Прошла одна секунда. Потом ещё одна.
— Что? — голос Валентины Павловны изменился, сорвался на тонкую, почти истеричную ноту.
— Это её наследство, — спокойно ответил Дмитрий. Он смотрел прямо на мать и не отводил глаз. — И решать, что с ним делать, мы будем вместе. Мы с Екатериной. Я поддерживаю её позицию.