Я лежала без сна почти до рассвета и снова прокручивала всё в голове. Может, правда надо было махнуть рукой? Восемьдесят четыре тысячи гривен — сумма серьёзная, но ведь не конец света. Заработаем, отложим заново, как-нибудь вытянем. А Наталья Павловна осталась одна: дом, котёл, который мы ей купили и установили, да ещё Галина, разнёсшая эту историю по всем углам. Может, ей на самом деле тяжелее, чем мне.
К утру я уже почти убедила себя, что заберу претензию обратно. А за завтраком Полина вдруг спросила, почему у нас теперь каждый вечер на ужин одна гречка.
Восемьдесят четыре тысячи гривен за проживание
Прошёл месяц. Наталья Павловна так и не откликнулась. Ни звонка, ни письма, ни копейки.
Я подала заявление о выдаче судебного приказа. Суд вынес его примерно через неделю, копию направили свекрови. Ещё через девять дней приказ отменили: она прислала возражения. В них было написано, что долг она не признаёт, а полученные деньги считает оплатой за проживание в её доме.
Определение об отмене пришло по почте. Плотный лист, гербовая печать, а внизу — её подпись. Та самая, хорошо знакомая, с длинным хвостиком у буквы «Г».
После этого я подала уже обычный иск — в районный суд, на Полтавском шляхе. Судебный сбор вышел почти три тысячи гривен. Алексей, когда узнал, собрался и ушёл ночевать к приятелю. На одну ночь. Потом вернулся, сказал, что выбирать между нами не может и не станет.
Заседание назначили на март. Алексей тоже пришёл. Но сел не рядом со мной и не возле матери, а отдельно — посередине третьего ряда. Один. Всё время смотрел себе под ноги, будто там было написано решение.
Наталья Павловна явилась без адвоката. В руках держала старую папку. Как потом выяснилось, в ней лежали квитанции за газ за последние четыре года. Её квитанции. Она собиралась доказать, что сама платила за газ, хотя на самом деле платили мы, просто все бумажки она почему-то складывала у себя.
Судья был немолодой, говорил очень негромко, почти бесцветно. Сначала спросил, подписывала ли она расписку. Наталья Павловна ответила, что подписывала. Потом он уточнил, брала ли она деньги на котёл. Она сказала: брала, но это якобы были не деньги в долг, а плата за жильё.
— Было соглашение, что молодая семья оплачивает проживание? — спросил судья.
— Какое ещё соглашение? — возмутилась она. — Мы же семья.
— Тогда уточните: семья или найм жилья?
На это она ничего не ответила.
А потом вдруг сказала совсем тихо. Не судье даже — скорее окну, в которое смотрела:
— Я одна, вы понимаете? Пятый год одна. Муж умер, всё на мне осталось. Дом, огород, этот проклятый котёл. Я им крышу над головой дала, а они мне — объедки. А теперь ещё по судам таскают.
И мне стало стыдно. По-настоящему. Я сидела сзади, видела её бордовое пальто, старую сумку на коленях, сутулую спину — и мне было стыдно до тошноты. Но я не поднялась и не сказала, что отказываюсь от иска. Не знаю почему. Наверное, потому что в тот момент перед глазами снова всплыла Марина в раздевалке.
Иск удовлетворили полностью. Восемьдесят четыре тысячи гривен долга плюс судебный сбор. Наталья Павловна решение не обжаловала. Только в коридоре прошла мимо меня и, даже не остановившись, бросила:
— Считай теперь свои денежки, бухгалтерша.
Тем самым словом, которым когда-то насмехалась над распиской. Только теперь уже без смеха.
Домой мы возвращались вместе, на машине Алексея. Он долго вёл молча. Потом, не отрывая взгляда от дороги, произнёс:
— Знаешь, она вчера звонила. Сказала, что новый котёл хорошо греет. Что впервые за пять лет в доме по-настоящему тепло. И что обиднее всего — котёл этот твой.
Я не нашла, что сказать. Котёл и правда был хороший. Мы выбирали его долго: Алексей вместе с газовщиком три вечера просидел над каталогами и характеристиками.
Теперь исполнительная служба удерживает у Натальи Павловны деньги с пенсии. Немного, по закону, чтобы ей оставалось на жизнь. Примерно по две с половиной тысячи гривен в месяц. Так будет ещё около трёх лет.
Я эти деньги не трогаю. Они сразу уходят на отдельный счёт — на квартиру. Мы уже почти собрали нужную сумму.
Алексей ездит к матери по воскресеньям. Один. Привозит продукты из АТБ, обязательно в пакетах и с чеком, чтобы она видела, сколько потрачено. Он говорит, что она спрашивает про Полину, но ни разу — про меня.
На день рождения Наталья Павловна передала Полине куклу и открытку. В открытке было написано: «Внученьке от бабушки». И всё. Ни слова больше.
А потом Полина нашла в конверте ещё бумажную салфетку с логотипом «Ложки». Она была аккуратно сложена вчетверо. Зачем свекровь её туда положила, я так и не поняла. Может, случайно. А может, и нет.
В столовой со мной снова начали разговаривать. Первой была Марина. Сначала она просто молча оставила мне на полке в раздевалке яблоко — красное, из собственного сада. А в апреле уже сказала:
— Ладно, Ирина, не ты же жалобу писала. Непроданное у нас всё равно в мусорные баки уходит.
Я иногда смотрю, как Светлана выносит мешки с остатками, и думаю: ведь кто-то мог бы сейчас есть эти блины.
Светлана, кстати, со мной больше не здоровается. Я так и не поняла, почему именно она тогда рассказала. Может, ей теперь неловко. А может, наоборот, она уверена, что поступила правильно.
Блины я теперь пеку дома сама, по воскресеньям. Получаются они хуже, чем в «Ложке»: Полина говорит, что слишком тонкие и всё время рвутся. Алексей ест молча и каждый раз хвалит.
А я до сих пор не знаю, правда ему нравится или он просто пытается быть добрым.