— Помогает? — свекровь усмехнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Милая моя, то, что он делает, — это не помощь. Это подачки. Бросит тысячу-другую раз в месяц, словно милостыню у церкви. Я говорю о другом. О полном обеспечении.
Она выдержала паузу, явно наслаждаясь произведённым впечатлением. Орися молчала, не улавливая, к чему клонит Людмила. Та подалась вперёд, опёрлась локтями о стол, и голос её зазвучал жёстко, почти металлически.
— Я всё подсчитала. Коммунальные платежи, нормальные продукты — не одна крупа, а мясо, рыба. Лекарства, одежда, чтобы не донашивать старьё. Чтобы жить достойно, а не влачить существование, мне требуется пятьдесят тысяч в месяц. И вы будете их перечислять. Начиная с этого месяца.
Кухня словно сжалась — воздух стал тяжёлым, густым. Орися несколько мгновений просто смотрела на свекровь, пытаясь осмыслить услышанное. Мысль казалась настолько нелепой, что не укладывалась в голове. Она нервно усмехнулась — коротко и сухо.
— Пятьдесят тысяч? Людмила, вы это серьёзно? Мы сами такими суммами не всегда располагаем.
— Я предельно серьёзна, — резко ответила та. — Своё я уже отработала. Я вырастила сына, поставила его на ноги. Теперь настала его очередь заботиться обо мне. Таков порядок вещей.
Орися глубоко вдохнула, стараясь собраться. Кричать не имело смысла — это она понимала. Нужно было говорить спокойно, опираясь на факты.
— Давайте рассуждать здраво. У нас ипотека — она забирает почти половину зарплаты Богдана. Плюс два кредита: один за машину, без неё ему просто не добраться до работы, второй — за ремонт, который мы до сих пор не завершили. И двое детей — кружки, одежда, питание. Каждый месяц мы сводим концы с концами, рассчитываем всё до копейки до самой зарплаты. У нас физически нет таких средств. Нет даже лишних десяти тысяч, не говоря уже о пятидесяти.
Она говорила ровно, будто раскладывала перед Людмилой их семейный бюджет по пунктам. В глубине души теплилась надежда, что перед ней взрослый человек, способный услышать доводы. Но Людмила смотрела на неё так, словно речь шла о чужих, совершенно посторонних людях.
— Это ваши трудности, — отмахнулась она. — Не нужно было в долги влезать. Жили бы по средствам. А то, видите ли, квартиру купили, машину им подавай. Я на него лучшие годы потратила. И что теперь — мне нищенствовать, пока вы тут в роскоши купаетесь?
Слово «роскоши» резануло слух. Орися невольно оглядела кухню: старый гарнитур, простенькие обои. Вот уж действительно — роскошь.
— Это ты его настраиваешь, я прекрасно вижу, — продолжала Людмила, и голос её становился всё громче. — При мне он был другим. Всегда находил деньги для матери. А как женился — всё в семью, всё тебе. Ты им вертишь, как хочешь. А родную мать он будто вычеркнул.
Эти слова осели в сознании Ориси тяжёлым, горьким осадком. Речь уже шла не о деньгах. Речь шла о ней самой — о её праве быть женой, хозяйкой, матерью в собственном доме. В висках застучала кровь, заглушая тиканье часов. Усталость исчезла, уступив место холодной, отчётливой ярости. Впервые за весь разговор она смотрела на Людмилу не как на мать мужа, а как на противника.
— Не смейте так говорить, — тихо произнесла она, и в её голосе прозвучала сталь. — Вы ничего не знаете о нашей жизни. Приходите раз в месяц, выпиваете чай и выносите вердикт. Вы замечаете только то, что вам удобно видеть.
— А что я должна видеть?