— А что именно я должна увидеть? — вспыхнула Людмила, уловив возражение и мгновенно переходя в атаку. — Я вижу одно: мой сын вкалывает без передышки, чтобы выплачивать ипотеку за эту клетушку, а его жена не в состоянии даже элементарный уют создать! Посмотри, до чего ты довела моего мальчика! Осунулся, побледнел, из сил выбивается, лишь бы твои прихоти оплачивать. А на родную мать у него уже и гроша не находится!
Упрёки летели один за другим, точно прицельные удары по самым чувствительным местам. Орися медленно поднялась из-за стола — оставаться на месте больше не было сил, казалось, сиденье под ней пылает. Она завела руки за спину, пряча дрожащие пальцы, чтобы свекровь не заметила её слабости.
— Прихоти? — тихо переспросила она, и в голосе зазвенела едва сдерживаемая ярость. — По-вашему, прихоти — это купить детям зимние сапоги, а не донашивать прошлогодние? Это поставить на стол что-то кроме пустого супа? Это вовремя внести платёж по проклятой ипотеке, чтобы нас не выставили за дверь из этой самой «клетушки»? Вы серьёзно называете это прихотями?
— Хватит устраивать драму! — рявкнула Людмила, тоже вскакивая. Теперь они стояли по разные стороны кухонного стола, словно соперницы перед схваткой. — Я прекрасно понимаю, куда утекают деньги! На твои бессмысленные обновки, на какие-то нелепые кружки для детей! Вместо того чтобы затянуть пояса, вы только тратите! Я Богдана не для того растила, чтобы он надрывался ради чужой бабы и её приплода, а мать по помойкам побиралась!
Слово «приплод» вспыхнуло в сознании Ориси ослепляющей вспышкой — болью, обидой, яростью. Всё. Это была последняя капля. Та хрупкая оболочка выдержки, которую она столько лет удерживала, разлетелась в одно мгновение. Она перестала выбирать выражения, думать о последствиях и примерять на себя роль вежливой невестки. Наружу вырвалось всё — не только накопившееся за этот вечер, но и за долгие годы их натянутых отношений.
— О каких деньгах вы вообще говорите? Вы в своём уме? У нас с вашим сыном двое детей, ипотека и ещё два кредита, а вы требуете, чтобы мы вам по пятьдесят тысяч в месяц отстёгивали? У вас ничего не треснет от таких запросов?!
Она почти кричала, вкладывая в слова всю свою горечь и унижение. Голос сорвался, но остановиться она уже не могла. Она видела, как лицо свекрови перекосилось, как та застыла с приоткрытым ртом, как в глазах вспыхнуло неподдельное возмущение от услышанной дерзости. Людмила уже набрала воздух, чтобы ответить, чтобы уничтожить её словом…
И именно в эту секунду в замке входной двери отчётливо щёлкнул ключ.
Звук разрезал накалённую тишину кухни, словно удар металла о металл. Обе женщины застыли, не сводя друг с друга враждебных взглядов. На пороге появился Богдан. Он выглядел измученным — как и всегда после рабочего дня. Бросил ключи на тумбочку, снял куртку и лишь затем поднял глаза. Воздух в квартире будто сгустился до плотности камня.
Он увидел жену — раскрасневшуюся, с перекошенным от гнева лицом, тяжело дышащую. И мать — с багровыми пятнами на щеках и искажёнными яростью губами. Ни одного вопроса он не задал. Просто смотрел на них. В его взгляде не было ни удивления, ни участия — только холодная, давящая усталость.
Богдан не двинулся с места. Он стоял в дверном проёме, и его молчание звучало громче любых криков. Взгляд медленно переходил с одного искажённого лица на другое — без эмоций, будто у врача, оценивающего тяжесть раны. Каждое его движение было неторопливым, почти выверенным.