С каждым годом Мария всё больше замыкалась в себе. Разговоров от неё становилось меньше, зато взгляд делался жёстким, колючим, а усмешка — такой, что словно по живому резала. При Сергее она иной раз могла бросить вполголоса, будто у других женщин жизнь как у людей: и надеть есть что, и муж рядом видный, не стыдно показаться.
Сергей всё сносил. Не спорил, не оправдывался, будто проглатывал каждое её слово. Но однажды, когда дочери уже выросли, а Мария снова завела старую песню о том, что судьба её не туда занесла, он вдруг перестал рубить дрова. Топор опустился к земле, Сергей выпрямился и посмотрел на неё спокойно, без злости. Так смотрят на человека, которого будто только сейчас разглядели до конца.
— Мария, — произнёс он негромко. — Я ведь всё понимал. С самого начала. И про старшую нашу девочку тоже знал. Ещё до свадьбы сообразил… Не в сроках дело было. Ты мне была нужна.
Мария побледнела так, будто из неё разом кровь ушла. Губы разомкнулись, но ни звука она не вымолвила.
— Думаешь, я про твоего агронома ничего не слышал? — продолжил Сергей всё тем же ровным голосом, только жилка у виска у него заметно дёргалась. — Да вся деревня языками чесала. А я всё равно тебя взял. Потому что любил. И девочку твою сердцем принял, как родную, и вторую не делил никогда. А ты всё эти годы смотришь сквозь меня, будто меня рядом и нет. И того, что я для тебя сделал, видеть не хочешь.
Мария стояла, не шевелясь, словно земля под ногами у неё ушла. Сергей снова поднял топор, одним ударом расколол полено, потом бережно положил его в ровную поленницу. И уже не глядя на неё, тихо добавил:
— За двадцать лет ты ни разу мне спасибо не сказала. Даже тогда, когда я из роддома наших девчонок забирал.
После этих слов он развернулся и ушёл в хату.
А Мария осталась посреди двора одна. Перед ней был забор, который Сергей сам ставил, крыльцо, починенное его руками, яблоня, колодец, всё хозяйство, державшееся на его молчаливом труде. И вдруг её будто ударило: не красота делает человека счастливым, не чужая лощёность и не пустые мечты. Счастье — это тот, кто не бросил, кто был рядом, кто всё знал и всё равно любил. Тот самый человек, которого она столько лет считала своей неудачей, оказался самым надёжным и верным из всех.
Она медленно повернулась и пошла в дом. На пороге остановилась. Сергей сидел за столом и резал хлеб к ужину. Его большие руки были покрыты трещинами, старыми порезами, шрамами от работы.
— Сергей, — сказала Мария таким голосом, будто он был не её, надломленным и глухим. — Ты… прости меня.
Он поднял на неё глаза. Долго смотрел, без упрёка. Потом улыбнулся — просто, по-доброму, той самой своей улыбкой, мимо которой она двадцать лет проходила, не замечая.
— Садись ужинать, — сказал он. — А то остынет.
Так они и стали жить дальше: она — прозревшая, он — простивший.
Но вскоре Сергей слёг. Осенью, сразу после уборки, его начал мучить кашель. Сначала он отмахивался, говорил:
— Ерунда. Само пройдёт.
Только не прошло. Однажды он спустился с машины и уже не смог снова завести её — сил не осталось совсем. В сельской амбулатории врача не оказалось: прежний уехал в район, а нового ещё не прислали. Мария ездила попутками в райцентр, возила его анализы, добивалась приёма, а ночами сидела у кровати и боялась задремать.
Сергей таял быстро, будто огонёк на сквозняке. Лежал всё тот же нескладный, скуластый, только руки его, прежде сильные и тёплые, теперь неподвижно белели поверх одеяла. Каждый шрам, каждая трещинка на них казались Марии строками той жизни, которую она слишком поздно научилась читать.