«Пока держусь. Предложила ей частный пансионат — но только если она письменно откажется от всех претензий. Сейчас, как она выразилась, “думает”».
Ответ от Ольги пришел почти сразу:
«Держись. И не вздумай жалеть. Жалость часто оказывается тем же страхом, только в красивой упаковке».
Время тянулось вязко и неприятно. За этот час Мария успела купить в автомате горький, пережженный кофе, сделать несколько глотков и позвонить юристу. Дмитрий Александрович выслушал ее, не перебивая, а потом сухо сказал:
— Действуете верно. Но все бумаги оформляйте через меня. Иначе Наталья Сергеевна еще найдет лазейку, чтобы потом все переиграть.
К половине третьего дверь палаты приоткрылась. В коридор вышла медсестра — полная женщина с круглым лицом и глазами человека, который за одну смену видит слишком много чужой боли.
— Вы дочь Натальи Сергеевны? — негромко уточнила она.
— Да.
Медсестра шагнула ближе и понизила голос:
— Она просит вас зайти. Только вы… осторожно с ней. С утра лежит тихая, но я такую тишину знаю. Обычно после нее хуже всего. Мы тут уже насмотрелись. Вы правда собираетесь забрать ее домой?
Мария покачала головой.
— Нет. Я отправлю ее туда, где уходом займутся специалисты.
Женщина посмотрела на нее с усталым сочувствием и кивнула:
— Тяжело вам. И ей тяжело. Но держитесь.
Мария вошла в палату.
Наталья Сергеевна лежала в прежней позе, отвернувшись к стене. Несколько секунд казалось, что она даже не слышит шагов. Потом медленно, будто через силу, повернула голову.
Лицо у нее было мокрым. Глаза покраснели, веки распухли. Мария впервые за всю жизнь видела, как мать плачет не напоказ, не для давления, не с привычным надрывом, а тихо и почти беспомощно.
— Я согласна, — выдохнула Наталья Сергеевна. — На пансионат. И на этот ваш отказ… тоже.
Мария не сразу поверила услышанному.
— Ты понимаешь, о чем говоришь? — спросила она. — После этого мы больше не увидимся. Я не буду приезжать. Не появлюсь даже тогда, когда ты умрешь. Похороны оплачу, но присутствовать не стану.
Мать зажмурилась. По щеке скользнула слеза, сорвалась вниз и впиталась в больничную наволочку темным пятном.
— Понимаю, — едва слышно произнесла она. — Я все испортила, да? Знаю. Ты не обязана меня прощать. Только я не хочу доживать в казенном доме. В том, частном… телевизор хотя бы есть?
Мария не поняла, что ей хочется больше — рассмеяться или заплакать. Даже сейчас, в самом низу собственной жизни, мать пыталась выторговать себе телевизор.
— Будет, — ответила она. — И телевизор, и кнопка вызова, и нормальное питание. Но запомни: если ты снова решишь подать на меня в суд, нарушишь договор, начнешь звонить мне или явишься ко мне — оплата прекратится в тот же день.
— Не начну, — устало сказала Наталья Сергеевна. — Сил больше нет. Совсем.
В палате повисла пауза.
Мария смотрела на свои руки, потом вдруг спросила:
— Мама… а было у тебя хоть что-то хорошее в жизни? Кроме того, что ты меня родила, а потом всю жизнь мучила?
Наталья Сергеевна открыла глаза. На этот раз в ее взгляде не было ни злобы, ни привычного обвинения.
— Фиалки, — сказала она после короткого молчания. — Я очень любила фиалки. У меня весь подоконник был заставлен горшками. Сортовые, красивые. Когда ты была маленькой, сама их поливала из детской леечки и говорила: «Растите, цветочки, для мамы». А потом… потом я их засушила. Когда началось вот это все.
— Что именно — «это все»?
Мать долго молчала.
— Когда я решила, что все вокруг мне должны. Что ты — моя вещь. Что любовь можно выгрызть, если достаточно сильно давить, — она с трудом сглотнула. — Дура я была.
Мария сидела рядом и смотрела на старую, сморщенную, беспомощную женщину. На ту самую женщину, которая еще два года назад проклинала ее в суде, писала жалобы на работу, пыталась отнять у нее дом и последнюю опору. И внутри не поднималось ни жалости, ни облегчения. Только горькая, пустая усталость.
— Хорошо, — сказала она наконец и поднялась. — Я пойду оформлять бумаги. А ты собирайся. Или не собирайся — тебя все равно соберут.
Она уже положила руку на дверную ручку, когда за спиной раздалось:
— Маша.
Мария замерла.
— Что?
— Спасибо, что пришла, — тихо сказала Наталья Сергеевна. — Даже если ты пришла только затем, чтобы поставить мне условия. Все равно пришла. Я и этого не заслужила.
Мария не обернулась. Она слишком боялась, что стоит ей посмотреть назад — и в этом заплаканном лице вдруг мелькнет та самая мама из детства, которая когда-то гладила ее по голове перед сном.
А если та мама действительно существовала? Или это была всего лишь выдуманная память, за которую ребенок уцепился, чтобы выжить?
Она вышла в коридор и прислонилась к холодной стене. Из-за двери донесся приглушенный, рваный, одинокий плач. Мария закрыла глаза и еле слышно сказала в пустоту:
— Прости. Но я не могу.
Потом достала телефон и набрала номер юриста.
— Дмитрий Александрович? Это Соболева. Нужен договор об отказе от претензий, отзыв всех жалоб и письменное согласие на размещение в пансионате. Да, и подготовьте доверенность на соцработника. Личных встреч больше не будет.
Она завершила вызов, еще раз посмотрела на дверь палаты, за которой плакала ее мать, и медленно пошла к выходу.
Через три дня на электронную почту Марии пришел скан подписанных документов.
Нотариуса пригласили прямо в пансионат. Наталья Сергеевна подписала все бумаги и согласилась со всеми условиями.
Мария несколько минут молча смотрела на экран. Потом закрыла ноутбук, заварила чай, устроилась на подоконнике и долго смотрела в серое киевское небо.