— Дмитрий, ну скажи ты ей уже, — произнесла Жанна Сергеевна таким тоном, будто окончательное решение всё равно должно было исходить от него.
И именно в этот момент меня задело не её давление, не сам разговор и даже не эта семейная сцена за столом. Меня выбило из колеи то, что последовало дальше.
— Валерия, — осторожно начал Дмитрий, избегая смотреть мне прямо в глаза, — давай потом, дома, спокойно это обсудим.
Не: «Мама, квартира принадлежит Валерии». Не: «Мам, она уже несколько раз сказала нет». Не даже простое: «Этот вопрос закрыт». А именно — «обсудим дома».
Будто здесь и правда существовали две равные позиции. Будто моё «нет», повторённое за последние два месяца уже четыре раза, было не ответом, а лишь вступительной частью каких-то переговоров.
— Хорошо, — сказала я ровно.
И больше за ужином к этой теме не возвращалась.
Обратно мы ехали на автобусе. Я сидела у окна и смотрела, как за стеклом плывут вечерние улицы, витрины, остановки, редкие прохожие. А в голове одна за другой всплывали совсем другие картинки.
Семь лет назад, когда я ставила подпись под ипотечным договором, никого из них рядом не было. Когда три года подряд я отдавала по восемь тысяч восемьсот гривен в месяц при зарплате в восемнадцать тысяч, никто не предлагал помочь. Когда потёк радиатор, я сама искала мастера, сама отпрашивалась с работы, сама платила. Когда заклинило окно в спальне — тоже решала всё одна.
Ни Жанна Сергеевна тогда не появлялась с заботой, ни кто-либо ещё из их большой дружной семьи.
Зато теперь, оказывается, кто-то уже успел написать племяннику, что всё улажено, и оставалось только дождаться формального подтверждения.
Дома Дмитрий начал издалека. Сказал, что мама не хотела ничего плохого. Что она просто такая — привыкла всю жизнь всё организовывать, всех устраивать, за всех переживать. Что Егор действительно нормальный парень, работящий, и ему сейчас правда трудно. Что речь всего о трёх месяцах, а не о вечном проживании.
Я не перебивала. Дождалась, пока он выговорится, и только потом спросила:
— Дмитрий, ты знал, что она уже написала Егору?
Он замолчал.
Пауза длилась всего несколько секунд, но этого оказалось достаточно.
— Она что-то такое говорила, — наконец ответил он.
— Когда?
— Не помню точно. Недели две назад, наверное.
Две недели. Он две недели знал, что его мать фактически распоряжается моей квартирой, и не сказал ни мне, ни ей ничего определённого. Просто решил переждать.
— Почему ты промолчал? — спросила я.
— Я думал, оно само сойдёт на нет. Ты же не соглашалась, значит, всё понятно.
Само сойдёт на нет.
Три года платежей. Семь лет моей собственности. Четыре прямых отказа. И всё это, по его мнению, должно было как-то само собой рассосаться.
— Дмитрий, — произнесла я очень спокойно. — Если в следующий раз вместо того, чтобы прямо сказать своей матери, что квартира не её и распоряжаться ею она не имеет права, ты снова предложишь «обсудить дома», я поменяю замки. И у тебя тоже не будет ключа без моего согласия.
Он резко поднял на меня глаза.
— Ты сейчас серьёзно?
— Более чем.
Мы долго молчали. Потом он выдохнул:
— Ладно. Я с ней поговорю.
— Не поговоришь, — поправила я. — А скажешь. Чётко и без намёков: квартира Валерии, Егор там жить не будет, эту тему больше не поднимать.
— Это слишком жёстко.
— Нет. Это честно.
В ту ночь мы больше не возвращались к разговору. Я легла, долго смотрела в темноту и пыталась убедить себя, что всё ещё можно поправить. Что Дмитрий всё-таки соберётся, поговорит с матерью нормально, а Жанна Сергеевна услышит и отступит.
Через три дня стало понятно: я ошибалась.
В субботу утром Жанна Сергеевна приехала с пирогами. Позвонила в дверь около половины одиннадцатого, когда мы ещё сидели на кухне с кофе. Дмитрий открыл, обрадовался, сразу засуетился, пошёл ставить чайник. Я взяла книгу и ушла в спальню.
Не потому, что хотела демонстративно хлопнуть дверью. Просто у меня не было ни сил, ни желания участвовать в очередном семейном спектакле. Дверь я прикрыла, но не закрыла до конца.
Сначала из кухни доносились обычные разговоры ни о чём. Обсуждали Киру, детей, какой-то новый магазин возле их дома. Потом Жанна Сергеевна что-то тихо спросила у Дмитрия, и я не разобрала слов. А затем она кому-то позвонила.
Я не собиралась подслушивать. Просто у свекрови всегда был голос чуть громче, чем требовалось.
— Егор, привет, — услышала я. — Да, я у Дмитрия. Всё нормально. Слушай, мы договорились, приезжай в начале мая. Ключи я тебе передам. Там двухкомнатная квартира, в центре, метро рядом, всё удобно. Нет-нет, не переживай. Всё уже решено.
Я медленно закрыла книгу.
«Ключи я тебе передам».
Мои ключи.
От моей квартиры.
Той самой, за которую она не внесла ни одной гривны. В которой никогда не жила. К которой не имела вообще никакого отношения. Но, судя по её уверенному голосу, уже успела всё окончательно распределить, согласовать и утвердить.
Без меня.
«Всё уже решено».
Я поднялась с кровати. Пальцы были ледяными, хотя в комнате не было холодно. Это была не обычная злость. Злость горячая, резкая, она шумит в голове и толкает на крик. А здесь внутри стало тихо. Очень тихо.
Так бывает, когда входишь в свою комнату и видишь, что чужой человек примеряет твою одежду, раскладывает твои вещи по своему вкусу и ещё кому-то объясняет, как всем этим пользоваться. И, похоже, даже не собирается смущаться.