Со стороны Романа теперь тоже не доносилось ни слова: они доедали почти демонстративно молча.
Когда ужин закончился, Виктор Сергеевич перехватил меня у лифтов. Он не повышал голос, но от этого его раздражение звучало ещё жёстче.
— Марина, зачем ты устроила это при всех?
— Потому что он уже два дня называет меня прислугой. Тоже при всех. Только при своих.
— И что теперь? — он сжал губы. — Ты должна быть умнее. Выше подобных вещей. На кону контракт, Марина. Девяносто миллионов.
— Про девяносто миллионов я не забыла.
— Вот и веди себя так, будто помнишь.
Он шагнул в лифт, даже не дожидаясь моего ответа. Створки сошлись перед его лицом, и я осталась в коридоре одна.
Воздух там был пропитан запахом кофе, дорогого моющего средства и коврового покрытия. Я стояла у стены и думала, что тринадцать лет делаю именно это — «веду себя соответственно». Сорок один контракт. Двести часов подготовки только к этим переговорам. А мой собственный руководитель считает нормальным, что при посторонних меня называют обслуживающим персоналом, и требует молчать ради цифры в договоре.
В номере я включила ноутбук и снова открыла юридический раздел. Завтра должен был быть заключительный день. Самый тяжёлый и самый важный.
Телефон зазвонил ровно в одиннадцать. На экране высветился номер помощника Романа.
— Марина Павловна, господин аль-Рашид просил передать, что на завтрашней встрече предпочёл бы вести обсуждение через вашего коллегу. Через молодого человека.
Я медленно опустилась на край кровати.
— Вы имеете в виду Илью?
— Да. Господин аль-Рашид считает, что так работа пойдёт продуктивнее.
Продуктивнее.
Через человека, который путал самые простые формулировки. Через Илью, который не ориентировался в арабском коммерческом праве и ещё два года назад с трудом составлял фразы на фусха.
— Я сообщу руководству, — сказала я. — Спокойной ночи.
После звонка я несколько секунд сидела неподвижно, глядя в тёмный экран. Потом набрала Виктора Сергеевича.
— Он требует, чтобы завтра вместо меня за стол сел Илья.
На том конце воцарилась пауза. Слишком длинная.
— Марина… — наконец произнёс он. — Может, действительно посадим Илью? Ты будешь рядом. Подскажешь, если что. Формально переговоры ведёт он, фактически — ты.
— Виктор Сергеевич, Илья не знает юридический блок. Он путает терминологию. Если он начнёт вести этот раздел, договор рассыплется уже на третьем пункте.
— Значит, подготовь его за ночь.
— За ночь? Там сорок страниц. На арабском. С терминами, которые он увидит впервые в жизни.
— Марина, я сейчас не прошу тебя. Я говорю: найди решение. Этот контракт нам необходим.
И он отключился.
Я осталась сидеть в темноте. За окном лежал февральский Киев — холодные огни набережной, чёрная вода Днепра, редкие машины внизу.
Тринадцать лет работы. Сорок один подписанный контракт. И теперь мне предлагают отойти в сторону, чтобы «молодой человек» сделал вид, будто справляется. Просто потому, что так удобнее человеку, который несколько дней подряд называл меня прислугой.
Илье я не позвонила. Ночью натаскивать его не стала. Я закрыла ноутбук, выключила свет, легла и, к собственному удивлению, уснула.
Решение пришло утром — ясное, холодное и окончательное.
В девять ровно мы были в конференц-зале. Все заняли свои места. Роман сидел по центру своей делегации, с перстнем на пальце и неподвижным взглядом, направленным куда-то перед собой.
Виктор Сергеевич бросил на меня вопросительный взгляд. Я коротко кивнула и спокойно села на своё обычное место. Илья устроился рядом, положив перед собой блокнот.
Роман заметил меня почти сразу. Его лицо потемнело. Он повернулся к помощнику, но тот лишь неопределённо пожал плечами.
Заседание открыли без лишних слов. Я раскрыла папку на юридическом блоке. Первым шёл раздел об условиях расторжения — самый сложный, самый опасный, тот, где любое неточное слово могло стоить нам всей сделки.
Роман поднял ладонь.
— Стоп, — произнёс он по-арабски. — Я вчера ясно сказал: хочу обсуждать через молодого человека. Не через неё.
В зале стало тихо. Илья побелел так, будто у него из лица ушла вся кровь. Виктор Сергеевич сцепил пальцы в замок и уставился в стол.
Я неторопливо закрыла папку. Затем подняла глаза на Романа.
— Господин аль-Рашид, — сказала я на арабском, ровно и без нажима, — за эти три дня вы успели назвать меня прислугой в аэропорту. Вы обращались ко мне в третьем лице, будто меня нет в комнате. Семь раз шутили обо мне при своих помощниках — я действительно считала. А вчера вечером потребовали убрать меня с переговоров и заменить стажёром, который не владеет юридической терминологией.
Роман не шевелился. Даже его перстень замер на подлокотнике кресла.
— Я тринадцать лет веду международные переговоры, — продолжила я. — За это время через меня прошёл сорок один контракт. Этот протокол я готовила три месяца. Двести четырнадцать страниц. Каждая правка, каждая формулировка, каждый спорный пункт — моя работа. Вы вправе не желать работать со мной. Это ваше решение.
Я повернулась к Илье.
— Илья, юридический блок теперь твой. Страница тридцать шесть, первый пункт. Начинай.
Он открыл рот. Потом закрыл. Потом снова попытался что-то сказать.
— Марина Павловна, я…
— Справишься, — спокойно произнесла я. — Все материалы перед тобой. Я всё подготовила.
Я поднялась, взяла сумку со спинки кресла и посмотрела сначала на Виктора Сергеевича. Он сидел багровый, на лбу выступили мелкие капли пота. Потом перевела взгляд на Романа. Тот по-прежнему не двигался.
— Всего доброго, господин аль-Рашид, — сказала я по-арабски. — Надеюсь, прислуга больше не будет мешать вашей работе.
И вышла.
Коридор. Лифт. Кнопка первого этажа. Зеркальные двери сомкнулись, отрезая меня от зала.
Я прислонилась спиной к холодной стенке кабины и наконец выдохнула. Руки дрожали — не от испуга. Скорее от того, что я всё-таки сделала то, о чём три вечера подряд думала одна в гостиничном номере.
За тринадцать лет мне приходилось проглатывать многое. Были партнёры, которые даже не считали нужным здороваться со мной за руку.