Случались и деловые люди из Дубая, которые разговаривали так, будто меня в комнате вовсе не было. Был чиновник в Кувейте, потребовавший привести к нему «полномочного мужчину». Я молчала, потому что на кону стояли договоры. Потому что за моей спиной были тринадцать сотрудников. Потому что существовал план, сроки, обязательства.
Но этот человек перешёл черту. Он назвал меня прислугой. Вслух. При всех. Семь раз. А мой непосредственный руководитель лишь произнёс: «Потерпи».
В холле отеля я взяла стакан кофе и устроилась возле окна. По ту сторону стекла густо валил снег.
Звонок раздался минут через двадцать. На экране высветился Виктор Сергеевич.
— Марина, ты вообще понимаешь, что натворила? — почти сразу сорвался он. — Илья не тянет этот блок! Он уже на втором пункте начал путаться! Роман поднялся и заявил, что в таком формате переговоры невозможны!
— Понимаю, — спокойно сказала я. — Я предупреждала вас ещё вчера.
— Немедленно возвращайся.
— Нет.
— Марина!
— Виктор Сергеевич, — я говорила ровно, хотя пальцы всё ещё сжимали горячий стакан слишком крепко. — Три дня он называл меня прислугой. Вы велели мне терпеть — я терпела. Вчера он потребовал, чтобы меня убрали из-за стола. Вы не возразили. Я ушла. Ровно этого он и добивался.
На другом конце повисло молчание. Длинное, тяжёлое.
— Мы теряем контракт, — наконец сказал он уже тише.
— Я знаю. Девяносто миллионов. И тринадцать рабочих мест.
— Тогда поднимайся обратно.
— На каких условиях?
— Что значит — на каких условиях?
— На простых. Я руковожу делегацией. Я не обслуживающий персонал. Не «эта женщина». Не «пусть она передаст». Я — Марина Павловна, заместитель директора. И ко мне обращаются по имени и должности.
Виктор Сергеевич снова замолчал. В трубке было слышно только его дыхание.
— Я передам, — произнёс он после паузы.
— Передайте без искажений. На арабском. Илья сможет перевести. Если не перепутает ударение.
Я отключилась. Потом допила остывающий кофе. За окном снег становился всё плотнее.
Примерно через час позвонил Илья.
— Марина Павловна, они объявили перерыв до трёх часов. Роман ушёл к себе в номер. Виктор Сергеевич сидит в баре и пьёт коньяк.
— А ты чем занимаешься?
— Учу «муддат ат-танфиз». Пока вроде произношу без ошибок.
Я невольно улыбнулась. Впервые за все эти три дня.
Но к столу переговоров не вернулась.
В три часа совещание продолжилось уже без меня. Илья взял на себя юридический блок. Я осталась внизу, в холле, и слушала происходящее через телефон: Илья не сбрасывал вызов, просто убрал мобильный в карман, поэтому до меня доносилось почти каждое слово.
На пятом пункте Роман задал вопрос об арбитражной оговорке. Илья замер. Тишина длилась секунд тридцать. Потом он выдавил:
— Мне нужно уточнить.
— Уточняйте, — ответил Роман.
И в его голосе я впервые услышала не раздражение. Не презрение. А усталость. Самую обычную усталость человека, который видит перед собой участника переговоров, неспособного ответить на базовый вопрос.
Илья вышел в коридор и тут же набрал меня.
— Арбитражная оговорка. Юрисдикция. Он спрашивает, какой суд указываем: МКАС при ТПП Украины или арбитраж в Дубае.
— Отвечай так: стороны согласовывают МКАС, но при сумме спора свыше пятидесяти миллионов сохраняется право апелляции в арбитраж ОАЭ. Пункт шесть-четыре, сорок первая страница.
Илья вернулся и повторил всё без единой ошибки. Дословно. Потому что я продиктовала ему фразу на арабском, а он успел записать.
Так они прошли ещё четыре пункта. Илья выходил из зала, звонил мне, получал формулировку и возвращался. Роман ждал. Часы уходили.
К шести вечера им удалось закрыть лишь семь пунктов из двадцати трёх. Обычно я проводила все двадцать три за четыре часа.
Переговоры перенесли на следующий день.
Минуло три недели.
Контракт всё-таки подписали. Только не за три дня, как изначально планировалось, а за девять. И не на девяносто миллионов, а на восемьдесят четыре. Шесть миллионов исчезли из-за задержки, повторных согласований и ошибок Ильи, которые потом пришлось вылавливать и править уже в тексте документа.
На планёрке Виктор Сергеевич при всём отделе сказал:
— Шесть миллионов — вот цена чьего-то самолюбия.
И посмотрел прямо на меня.
Я взгляда не отвела.
Роман аль-Рашид прислал письмо через помощника. Официальное, на фирменном бланке. В нём значилось: «Приношу извинения за возможные недоразумения, возникшие в ходе переговоров». Про «прислугу» там не было ни слова. И о том, что три дня подряд он говорил обо мне в третьем лице, тоже. В дальнейшем работать со мной он отказался и попросил назначить «иного представителя».
Отдел раскололся на два лагеря. Одни говорили: правильно, такое проглатывать нельзя. Другие считали иначе: из-за тебя все работали сверхурочно, Илья едва не сорвался от стресса, а компания недополучила шесть миллионов прибыли.
Илья, кстати, увольняться не стал. Сидит теперь и упорно учит арабский. Говорит, после тех переговоров произношение у него заметно улучшилось, потому что страх — лучший преподаватель.
А я всё так же заместитель директора. Всё так же веду переговоры. Всё так же сама перевожу свои слова на два языка.
Только теперь перед любой встречей я цепляю бейдж поверх пуховика. На всякий случай.
Коллеги говорят, что я подставила всех из-за гордости. Но если бы я тогда снова промолчала — стал бы он потом уважать хоть кого-нибудь из нас?