Андрей резко подался вперёд, будто хотел что-то возразить, но я даже не повернула к нему головы.
— Ещё шесть микрозаймов. Если считать вместе с процентами — примерно четыреста восемьдесят тысяч гривен. Долги перед знакомыми — со слов Светланы Игоревны. Она сама говорила мне по телефону: «Марии нужно сто двадцать тысяч сюда, сто шестьдесят туда». В сумме по знакомым выходит около трёхсот шестидесяти тысяч гривен.
Мария наконец подняла лицо. Глаза у неё стали огромными, губы сжались в тонкую линию.
— Рассрочка за телефон — двадцать четыре тысячи гривен, платежи просрочены. Коммунальные долги — сведения неточные, опять же со слов вашей подруги, — примерно шестьдесят тысяч. Кредитная карта с лимитом… тут уже данные от самой Марии, которая в разговоре сказала мне только: «Ну, там много». Поэтому я указала осторожно: от двухсот тысяч гривен.
Я выровняла спину и посмотрела по сторонам.
— В результате получается около миллиона восьмисот восьмидесяти тысяч гривен. Дача стоит восемьсот тысяч. Даже если я её продам, останется ещё миллион восемьдесят тысяч. Кто будет выплачивать эту разницу?
Я перевела взгляд на Светлану Игоревну. Она застыла у стены, всё ещё с половником в руке. Рот у неё был слегка приоткрыт.
— Тётя Людмила? Дядя Олег? Елена Викторовна? Кто возьмёт на себя этот миллион с лишним?
Ответа не последовало.
— Никто, — произнесла я сама. — Потому что проблема не в том, что моя дача якобы «стоит без дела». Проблема в том, что Мария пять лет набирает кредиты на шубы, кафе, поездки в Турцию и прочие радости. А мне всё это время звонят и убеждают продать наследство моей бабушки.
Мария резко вскочила со стула.
— Ты… ты не смеешь! Это не твоё дело! Это моя жизнь!
— Твоя жизнь стала и моей тоже в тот момент, когда мой муж оказался поручителем по кредиту на триста двадцать тысяч гривен. И ещё тогда, когда мне восемь месяцев подряд звонили с требованием продать мою землю.
Светлана Игоревна медленно опустила половник.
— Ольга… ты это… на моём дне рождения…
— Светлана Игоревна, эту тему подняли вы. При всех. Я только ответила. Тоже при всех.
Андрей поднялся со стула. Я решила, что сейчас он уйдёт или хотя бы скажет мне остановиться. Но он не сделал ни того ни другого. Просто стоял и молча переводил взгляд с матери на сестру, потом на распечатку, лежавшую на столе. Через несколько секунд он снова сел.
Тётя Людмила взяла лист. Пробежала глазами строчки, потом передала дяде Олегу. Тот тихо присвистнул.
— Миллион восемьсот восемьдесят? Мария, это правда?
Мария схватила свою сумку — ту самую бежевую, за шестнадцать тысяч гривен, — и вылетела из кухни. В коридоре громко хлопнула дверь.
Светлана Игоревна опустилась на стул. Тяжело, словно ноги вдруг перестали её слушаться.
— Зачем ты так, — глухо сказала она. — Зачем было при всех…
— Потому что с глазу на глаз вы меня не слышали, — ответила я. — Восемь месяцев я повторяла «нет». И ни разу это слово до вас не дошло.
Я забрала конверт со стола. Подарок оставила на тумбе в прихожей.
На улице стоял тёплый июньский вечер. В свете фонаря кружился тополиный пух. Я дошла до машины, села за руль и положила ладони на колени. Мотор не запускала. Просто сидела — минуту, может, две — и пыталась ровно дышать.
Потом из подъезда вышел Андрей. Сел рядом, на пассажирское место. Ничего не сказал. Я завела машину.
До дома мы ехали около двадцати минут в полной тишине. Уже в квартире он ушёл на кухню, а я прошла в комнату. Легла, но так и не уснула. Зато было спокойно. Впервые за восемь месяцев на экране телефона не светилось ни одного пропущенного звонка от Светланы Игоревны.
Минуло три недели. Свекровь не звонила. Совсем. Ни сообщений, ни коротких «перезвони», ни пропущенных вызовов. Андрей дважды ездил к ней один. Возвращался хмурый, молча ужинал и сразу ложился.
На второй неделе он обронил:
— Мама говорит, ты её опозорила. Перед всей роднёй.
— А она восемь месяцев унижала меня. Лично для меня этого хватило.
Он немного помолчал, потом добавил:
— Мария погасила два микрозайма. Мама дала деньги. Из того, что откладывала с пенсии.
Я только кивнула. Комментировать не стала.
На третьей неделе Андрей вернулся от матери, переоделся и вдруг спросил:
— В субботу на дачу съездим? Забор там надо подправить.
Я посмотрела на него. Он стоял в дверном проёме, засунув руки в карманы. Не улыбался, но злости в лице тоже не было. Просто ждал ответа.
— Съездим, — сказала я.
Мария написала мне в мессенджере всего одну фразу: «Ты всё разрушила». Я прочитала, закрыла чат и не стала отвечать.
В субботу мы поехали за город. Андрей занялся забором, а я пересаживала бабушкины пионы: они так разрослись, что уже мешали друг другу. Неподалёку цвели яблони — те самые, которые бабушка Нина посадила полвека назад.
Вечером позвонила тётя Людмила.
— Ты правильно поступила, — сказала она. — Мы ведь все знали, что Мария по уши в долгах. Просто делали вид, что ничего не происходит.
Татьяна написала в мессенджер почти то же самое. Елена Викторовна, как потом выяснилось, позвонила Светлане Игоревне и прямо сказала, что невестка, вообще-то, говорит по делу.
А Светлана Игоревна продолжала молчать. Три недели подряд. Говорят, соседкам она теперь рассказывает, какая у её сына жена: бессердечная, устроила представление прямо на дне рождения.
Может, и представление. Зато дачу я не продала. И не продам.
Восемь месяцев я терпела и молчала. А потом испортила свекрови праздник. Стоила ли правда чужого дня рождения?