Для шестидесятилетней Натальи каждый поход к сыну начинался одинаково — с глубокого вдоха у самой двери. В её собственной квартире впору было проводить хирургические операции: всё блестело и сверкало. Хрусталь в серванте играл бликами, на столе лежала аккуратно накрахмаленная салфетка, а аромат свежей выпечки чувствовался даже на лестничной площадке. И тем тяжелее ей было наблюдать, в какую неразбериху превратилась жизнь её единственного, бесконечно любимого сына Романа.
Она души не чаяла ни в тридцатилетнем сыне, ни в маленьком внуке, однако переступить порог их квартиры с Кристиной для неё каждый раз было настоящим испытанием — к нему она настраивалась заранее, за несколько дней.
Прихожая встречала визитёров настоящей полосой препятствий. Повсюду громоздилась обувь — зимние сапоги вперемешку с летними шлёпанцами, рядом притулился детский самокат, валялись коробки от интернет-заказов и пакеты с «крайне необходимыми вещами», которые Кристина собиралась разобрать ещё в прошлом году.
Гладильная доска, распахнув металлические ножки посреди коридора, давно утратила своё прямое назначение и превратилась в подобие открытого шкафа: на ней неделями лежали футболки, детские колготки и целая стопка неоплаченных счетов.
На кухонном столе словно шло нескончаемое сражение — пустые чашки с присохшими чайными пакетиками соседствовали с крошками печенья и стеклянными баночками из-под детского пюре, которые Кристина «берегла для поделок», но так и не пустила в дело.
— Кристина, а у вас что, пылесос вышел из строя? — осторожно, как ей самой казалось, начинала Наталья, брезгливо отодвигая с кухонного стула стопку мятого белья, чтобы присесть на самый край.
— Нет, Наталья, всё работает. Просто времени не хватает, я с ребёнком выжата как лимон, — не отрывая взгляда от телефона, отвечала тридцатилетняя Кристина.
— Да как же так, милая… Тут же совсем нет уюта. Роман приходит с работы уставший, а ему и присесть негде — диван завален игрушками, фантиками, всё в крошках.
Роман, находившийся тут же среди этого беспорядка, тяжело и нарочито вздыхал, всем видом демонстрируя: да, мама, мне нелегко, но я терплю ради семьи. Наталья возвращалась домой с щемящей болью в груди. Её до слёз задевала судьба сына, было жаль внука, и совершенно не укладывалось в голове, как женщина в тридцать лет может довести быт до такого состояния.
Развязка грянула в самый обычный вторник. С утра Роман спешил на работу и не обнаружил ни чистой рубашки, ни ключей от машины — их накрыло настоящее цунами из детских раскрасок и журналов Кристины.
— Я больше не намерен жить на этой помойке! — вспылил он, швырнув на пол первую попавшуюся коробку с игрушками. — Я мужчина или кто? Почему мне приходится выпрашивать у жены постиранные вещи? Я работаю для того, чтобы возвращаться в этот бардак?!
— А я тебе не бесплатная домработница! — со слезами выкрикнула в ответ Кристина, отложив телефон. — Ты хоть раз за собой тарелку вымыл? За четыре года ни одного гвоздя не забил — у нас дверца шкафа еле держится! Ты даже пельмени сварить не способен, чтобы не загадить полкухни! Только и умеешь требовать, чтобы вокруг тебя феи кружили, а сам что сделал?
Слово за слово, старые обиды сплелись с новыми.