За пустырём тянулись три одинаковые линии гаражей: серые железные ворота, утрамбованный гравий под ногами и редкие берёзы вдоль забора. Вечернее солнце шло низко, почти по уровню крыш, и от этого металл на воротах казался не холодным, а чуть золотистым. Наш стоял в среднем ряду, четырнадцатым по счёту.
Артём вставил ключ, провернул замок и с усилием развёл створки. Изнутри сразу потянуло старой пылью, машинным маслом и железом. С левой стороны высился стеллаж Анатолия: банки, пластиковые канистры, старые тиски Григория Павловича. Справа были верстак, станок, ящик с инструментами и под брезентом — «Ява».
Когда я впервые увидела её пять лет назад, мотоцикл стоял здесь почти забытый: глушитель болтался, на баке лежал толстый слой пыли. Григория Павловича тогда уже два года как не было, а Анатолий в гараж почти не заходил. Артём стащил брезент. Под ним открылась вишнёвая машина с помятым баком, одним зеркалом, замотанным чёрной изолентой, и пустым местом там, где должно было быть второе.
— В августе я её завёл, — негромко сказал Артём. — Анатолию не говорил. Хотел, чтобы он сам первым услышал.
Я помнила ту первую зиму. Он возвращался домой ближе к десяти, пальцы красные, кожа потрескавшаяся от холода. Садился на кухне, молча доедал то, что я оставляла, а потом засыпал прямо над тетрадями. О самой «Яве» он почти не говорил. Рассказывал только, что цепь никак не хочет нормально садиться на звезду.
Он присел, вытащил из-под верстака коробку от зимних ботинок и поставил её передо мной. Внутри аккуратными стопками, по датам, лежали чеки: карбюратор, новая цепь, покрышки, какие-то мелочи. Там же была апрельская квитанция за взнос в кооператив — шесть тысяч гривен. Артём внёс их сам, пока у Анатолия рука была в гипсе.
— Я хотел тебе это показать, — сказал он. — Ты всё записываешь в тетрадь, а у меня вот так.
— Убери обратно. Я пришла не за чеками.
— Тогда зачем?
— Чтобы завтра здесь всё было ясно и на своих местах.
— Станислав написал: бокс он держит до завтра, до шести вечера.
— Знаю. Я уже заплатила.
— Мам, это же были деньги на твои сапоги.
— Сапоги мои, — ответила я. — Ты всё равно в них ходить не будешь.
Я достала из сумки рулон малярного скотча. Мы с Артёмом опустились на корточки и провели по бетонному полу прямую полосу — от самых ворот до задней стены. На левую сторону я приклеила бумажку с надписью «Анатолий», на правую — «Артём».
— Для чего это? — спросил он.
— Чтобы потом никто не сказал, будто не понял, где чьё. На приёмке всегда так делают.
— Мам, завтра я сам у него спрошу. Не просто соглашусь. Не скажу «ладно».
— Вот и спроси.
— А если он ответит, что это была шутка?
— Тогда я запишу, что он пошутил, — сказала я. — И дату рядом поставлю.
Артём достал из кармана ключ. На его головке была намотана синяя изолента — это Анатолий когда-то сделал, чтобы не спутать его с остальными. Сын вложил ключ мне в ладонь.
— Пусть пока будет у тебя. Завтра у меня руки будут заняты.
Мы вышли наружу и закрыли гараж. Замок щёлкнул сухо и громко. Я всё равно потянула дужку ещё раз, проверяя, держит ли.
Субботнее утро оказалось солнечным, но холодным. Мы приехали к половине девятого. В кооперативе почти никого не было: только ветер гнал по гравию сухие листья. Я открыла замок тем самым ключом с синей изолентой, и створки разошлись с долгим знакомым скрипом. Этот звук я знала, кажется, лучше, чем звонок в нашей квартире.
Артём выкатил «Яву» на гравий, ближе к солнцу. Вишнёвый бак сразу загорелся, а вмятина на нём выступила резко, будто старый шрам. Он протёр руль тряпкой, потом зачем-то провёл по нему ещё раз, хотя грязи уже не было.
Из соседнего ряда прошёл мужчина с пустой канистрой. Он замедлил шаг, посмотрел сперва на мотоцикл, потом на нас, потом на мою раскрытую тетрадь. Ничего не спросил и пошёл дальше. В гаражах люди давно привыкли: у чужих ворот по субботам бывают такие разговоры, в которые лучше не вмешиваться.
Я встала между распахнутыми створками и мотоциклом. Тетрадь держала в руках, ручка лежала в кармане бежевой куртки. Я ещё раз опустила взгляд на линию скотча на полу, сверила её с записями. Термос с чаем я тоже принесла, но стаканчики так и остались в сумке.
— Мам, а если он не один приедет? — спросил Артём.
— Он не один и приедет. Роман будет с ним.
— Я не про Романа. Я про грузовик.
— Грузовика не будет. Он не успел его заказать. До последнего был уверен, что ты просто молча отдашь ключ.
Артём коротко кивнул и стал смотреть в просвет между рядами гаражей. Я тоже повернулась туда и вдруг поймала себя на том, что считаю секунды, будто от этого зависело, когда появится машина.
Ровно в девять во двор кооператива въехал «Ларгус». Он остановился, двигатель продолжал работать. Анатолий вышел со стороны водителя, на нём была синяя рабочая куртка. С пассажирского места выбрался Роман — в той самой серой куртке с оранжевыми буквами — и остался у открытой дверцы, не делая ни шага к нам.
— Ключ, — сказал Анатолий.
— Сначала приёмка.
— Какая ещё приёмка?
— Самая обычная. Я двадцать лет чужое имущество принимаю и сдаю. Подойди.
Он подошёл ближе. Я раскрыла тетрадь на нужной странице.
— Левая сторона: стеллаж, банки, канистры, тиски Григория Павловича, лыжи. Всё твоё, ничего не трогали. Правая сторона: верстак, станок, инструментальный ящик и «Ява». Это Артёма.
— «Ява» отца, — жёстко сказал Анатолий.
— Отца, — согласилась я. — И ты при мне отдал её Артёму в новогоднюю ночь. Вот запись.
Я развернула тетрадь к нему. Он увидел фразу, записанную моим почерком: «Яву бери, оживишь — дедова будет. Гараж пока на двоих». Рядом стояла дата. Читал он долго, гораздо дольше, чем требовалось для этих нескольких слов.
— Думаешь, я не понимаю, что вы с ним всё заранее провернули? — произнёс он наконец.
— Мы ничего не проворачивали. Мы просто разложили вещи по сторонам.
— Я «Яву» не забираю, — сказал Анатолий, уже глядя не на меня, а на сына. — Мне нужен гараж.
— Анатолий, — произнёс Артём.
Он стоял рядом, вытирая ладони о толстовку, и смотрел Анатолию прямо в глаза.