Ну и пусть. Сосиски — значит, сосиски. Главное, Егор накормлен, при полном параде, в самодельной короне и, судя по лицу, совершенно доволен жизнью. Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и спрятала телефон обратно в карман.
Примерно через час он снова подал голос.
«У нас занятие творчеством! Почти как в садике!» — написал Антон и прислал новый снимок.
На фото был стол, щедро перемазанный гуашью, Егор с ладонями цвета молодой травы и лицом человека, который только что совершил великое открытие. Картина получилась живая, даже трогательная. Я невольно усмехнулась. Рисуют — и ладно, пусть рисуют.
Правда, в кадр не попала стена за столом. И, как потом выяснилось, очень зря я тогда не увидела её целиком.
Дальше меня закрутило с работой так, что мысли о доме отступили куда-то далеко. Второе хозяйство, бумаги, разговор с районным ветеринаром, бесконечные мелочи, без которых всё вечно стоит колом. Я очнулась только под вечер, когда стояла у колонки и отмывала руки в ледяной воде. И вдруг поняла: Антон за весь день ни разу ничего не уточнил.
Ни где лежат запасные штаны. Ни когда лучше купать Егора. Ни что делать, если он начнёт хныкать или упрямиться. Вообще ничего.
Значит, оставалось два варианта. Либо муж неожиданно оказался прирождённым мастером быта и родительства. Либо он уже по уши в хаосе, просто пока не осознал масштаб бедствия.
Антона я знала не первый день. И почему-то больше верила во второй вариант.
Третье сообщение пришло уже поздним вечером, и насторожило меня не содержание, а время. На часах было половина одиннадцатого. Егор к этому моменту должен был спать уже часа три.
«Наконец-то уложились!»
Наконец-то. Всего одно слово, а за ним — целая картина. Я почти увидела этот вечер: ребёнок без купания, перевозбуждённый сладким, сосисками и красками, скачет по кровати в десять вечера, а отец носится вокруг и уговаривает, уговаривает, уговаривает. Уже без прежней уверенности, что «там делов-то».
Пальцы сами потянулись к экрану. Хотелось написать: «Купал? Зубы почистили? Воды дал?» Три коротких вопроса — и я снова поставила бы всё на рельсы.
Я посмотрела на телефон и отнесла его на подоконник в съёмной комнате, где собиралась ночевать. Положила экраном вниз.
Нет. В этом и был весь смысл. Не подхватывать. Не спасать на полпути. Стоило мне вмешаться сейчас — и завтра Антон бодро сказал бы: «Вот видишь, нормально же справились». А потом всё вернулось бы на старые места, и ещё неизвестно сколько я снова была бы той, кто «целыми днями отдыхает дома».
Пусть пройдёт это сам. От начала до конца.
Я легла на узкую кровать и уставилась в чужой потолок. За стеной у кого-то бормотал телевизор, в комнате пахло сыростью, старой мебелью и обоями, которые давно пора было переклеить. Сон шёл урывками, тревожный и неглубокий. Но телефон до самого утра так и пролежал на подоконнике экраном вниз. Для кого-то мелочь, а для меня — маленькая, тихая победа. И далась она мне тяжелее, чем прививки трём десяткам телят.
А дома тем временем всё только начинало раскручиваться. Просто тогда я об этом ещё не догадывалась.
Следующее утро встретило меня резким звуком уведомления. Пришла фотография. Я как раз ехала в третье хозяйство, поэтому съехала на обочину и остановилась, чтобы посмотреть.
На снимке был Егор — всё в той же фольгированной короне, которую он, похоже, за сутки так ни разу и не снял. В одной руке он держал зубную щётку, на щеке красовалась белая полоска пасты. Подпись гласила: «Чистим зубы! Дисциплина!»
Я присмотрелась к деталям и едва слышно ахнула. Щётка у Егора в руке была моя. Взрослая. А его детская, с маленькой уточкой на ручке, спокойно стояла в стакане и, судя по виду, оставалась нетронутой. Её прекрасно было видно у самого края кадра.
Ну что ж. Зубы — уже достижение. Даже если чужой щёткой.
Минут через тридцать прилетело ещё одно сообщение, на этот раз голосовое. Я включила его на громкой связи, не прекращая ехать. Сквозь треск и шорохи прорвался нарочито бодрый голос Антона:
«Марин, слушай, а Егор обычно во сколько днём спит? А то мы как-то разошлись немного. И ещё… где у нас чистые кофты лежат? Мы одну чуть-чуть испачкали. Ну, две. Ладно, три, но я уже стираю!»
На заднем плане что-то с грохотом упало, после чего запись резко оборвалась.
Вот он. Первый настоящий сигнал. Первый прямой вопрос за двое суток: во сколько сон и где лежат кофты. Достаточно было ответить двумя короткими фразами — и я мгновенно вернула бы себе привычную должность домашнего диспетчера. «Спит в час. Кофты во втором ящике».
Палец завис над экраном.
Я медленно закрыла чат и убрала телефон в бардачок. Экраном вниз — уже почти по традиции.
Пусть разбирается. В комоде всего четыре ящика, за пару дней можно догадаться открыть каждый. А что касается дневного сна, тут теория бесполезна. Пусть сам увидит, во что превращается четырёхлетний ребёнок, если днём его не уложить: к вечеру это уже не малыш, а небольшой ураган на двух ногах. Я это знала наизусть. Теперь настала очередь Антона.
Хотя три испачканные кофты за первую половину дня — цифра, от которой у меня самой неприятно сжались зубы. Три кофты за какие-то полдня.