— Мне нужны новые сапоги, — сказала я, не оборачиваясь от плиты. — Зимние. В старых уже вода внутрь попадает.
Андрей даже не соизволил оторваться от телефона. Он водил большим пальцем по экрану, а на запястье поблёскивали крупные часы под жёлтым светом кухонной лампы. Эти часы он когда-то привёз с рынка в Анталии, года три назад, купил за восемьсот гривен. Но всем уверенно рассказывал, что они швейцарские.
— Сколько стоят? — сухо спросил он.
— Четыре с половиной тысячи. В «Кари» видела, нормальные.
— Дорого. Ещё походишь.
Я стояла возле плиты, мешала борщ и думала только об одном: двенадцать лет. Ровно двенадцать лет я каждый месяц отдаю ему всю зарплату. Без остатка. Шестьдесят восемь тысяч — сразу на его карту. А потом он выделяет мне деньги «на дом». Пятнадцать тысяч. Иногда двенадцать, если, по его словам, «месяц выдался непростой».
Борщ тихо кипел. Горячий пар поднимался вверх и оседал на плитке мелкими влажными точками. Я провела тыльной стороной ладони по лбу.
— Андрей, у них подошва отклеивается. Я же ноги промочу.
— Заклей.
— Чем?
— Клеем. Марина, не начинай. Я мужчина, значит, я решаю, куда уходят деньги. Всё.
Вот это его «всё» всегда означало конец разговора. Сказал — и будто поставил тяжёлую крышку сверху.
Всё началось в две тысячи четырнадцатом. Кириллу тогда было двенадцать, а меня как раз повысили до старшего бухгалтера. Зарплата выросла с сорока до пятидесяти пяти тысяч. Я пришла домой радостная, поделилась новостью. Андрей выслушал, посмотрел на меня и произнёс: «Ну и отлично. Теперь будешь переводить всё мне. Я сам распределю. В семье бюджет должен быть под контролем мужчины. Так надёжнее».
Я тогда согласилась. Потому что так жила моя мама. Так же жила бабушка. Потому что с детства в голову вбивали: муж — главный в доме. Потому что спорить с Андреем было себе дороже. Он не поднимал на меня руку, нет. Он просто произносил своё «всё», и воздух в квартире становился таким тяжёлым, что его будто приходилось проталкивать в лёгкие.
Я выключила газ, стянула фартук и повесила его на крючок. Пальцы пахли свёклой, укропом и горячим супом.
На холодильнике, под магнитом из Одессы, лежала моя старая тетрадь в клетку. Истрёпанная, с загнутыми уголками. Я вела её уже восемнадцать лет — с того самого дня, как устроилась бухгалтером в «Стройресурс». Привычка въелась намертво. Каждый вечер я записывала одну строку: число, расход, сумма. Аккуратно, ровным почерком, почти по линейке.
Я раскрыла тетрадь и вывела: «14 ноября. Сапоги — отказ. Сумма: 0».
И в этот момент впервые за долгое время подумала: когда именно я перестала считать собственные деньги своими?
В субботу Андрей снова умчался на рыбалку. Как всегда, в шесть утра. Дверью хлопнул так, что в прихожей звякнула связка ключей на крючке.
Я решила закинуть его куртку в стирку. Камуфляжная, тяжёлая, насквозь пропахшая сигаретами, бензином и сыростью. В правом кармане пальцы наткнулись на смятый чек.
«Рыболов-Эксперт». Спиннинг — четырнадцать тысяч двести гривен. Дата — вторник. Всего три дня назад.
Четырнадцать тысяч. За удочку.
Мне сапоги — дорого. А ему удилище — пожалуйста, без вопросов.
Я сунула руку глубже. Нашёлся второй чек: автозапчасти на восемь тысяч триста. Потом ещё один, совсем мятый, из бара: два пива, закуска, итог — тысяча семьсот.
За одну неделю он потратил на себя двадцать четыре тысячи. А мне на месяц выдавал пятнадцать. На продукты, бытовую химию, мелочи для дома — вообще на всё.
Я опустилась на табурет в коридоре. Куртка лежала у меня на коленях, тяжёлая и противная от запаха. В прихожей мерно тикали часы. Барсик, наш кот, тёрся о мою ногу, будто пытался привести меня в чувство.
В прошлом месяце я просила у Андрея две тысячи на стрижку. Он тогда поморщился: «Сама дома кончики подрежь, зачем деньги выбрасывать?» Я и подрезала. Криво, неровно, так что потом две недели ходила с хвостом, пока волосы хоть немного не отросли.
А он в это же время спокойно покупал себе спиннинг за четырнадцать тысяч.
Я отнесла чеки на кухню и разложила их на столе ровными рядами, как документы перед проверкой. Профессиональная привычка. Каждый чек сфотографировала на телефон. Потом аккуратно сложила всё обратно в карман куртки.
Чуть позже позвонила Оксана. Сестра звонила мне по субботам всегда, почти по расписанию.
— Ну что, Марин, как ты там?
— Нормально.
— Врёшь. По голосу слышу. Что опять случилось?
Я рассказала ей всё. И про сапоги. И про чеки. И про его вечное: «Я мужчина, я решаю».
Оксана молчала секунд пять. Для неё это было почти чудом.
— Марин, — наконец сказала она тихо. — Ты же бухгалтер. Восемнадцать лет с цифрами работаешь. Так посчитай свои собственные. Сядь и посчитай, сколько ты ему отдала за все эти годы.
— Оксан, ну что там считать…
— Вот именно что считать. А потом сама поймёшь, кто в этой семье кого содержит.
Я отключила звонок и ещё минуту сидела неподвижно, глядя в стену. Над плинтусом на обоях темнело пятно от борща — ещё с прошлого года. Андрей обещал переклеить. Разумеется, не переклеил.
Я достала тетрадь. Открыла январь. Потом февраль. Потом март.
Его деньги «на хозяйство» за три месяца составили сорок две тысячи.
А мои реальные расходы на дом за тот же срок начинались с первой строки — продукты.