Почему за восемь месяцев ты ни разу не спросила, где по выходным бывает твой муж?
Тем же вечером Наталья вернулась домой непривычно рано. Ульяна сидела за столом, уткнувшись в учебник по физике, и даже не шелохнулась, когда мать вошла в комнату.
Наталья молча опустилась на стул напротив дочери и положила ключ прямо поверх раскрытой страницы.
— Ульяна, кто такая Галина?
Девочка подняла взгляд. Несколько мгновений она смотрела на мать так, словно перед ней оказался совершенно незнакомый человек. Потом медленно, почти устало, покачала головой.
— Мам, ты сейчас правда? Ты решила, что у папы… — Ульяна осеклась и коротко рассмеялась, но смех этот был сухим, без малейшей радости. — Ты и в самом деле так подумала. О папе.
— Я ничего не понимаю! — сорвалось у Натальи. — Мне никто ничего не объясняет!
— А ты пыталась спросить? — тихо произнесла дочь. — Мам, последние два года ты говоришь только о работе. О Полине, о поставщиках, о том, кто что сказал и кто как на тебя посмотрел. В марте папа хотел показать тебе фотографии. Помнишь? Он подошёл с телефоном, а ты бросила: «Потом, Сергей, у меня созвон». Я тогда сидела рядом. Он убрал телефон и больше уже не пробовал.
Наталья замерла. Память нехотя, но ясно выдала тот вечер: март, темнота за окном, раскрытый ноутбук, напряжённый разговор с поставщиком из Полтавы. Сергей рядом, телефон в руке, его осторожное: «Наташ, посмотри, что покажу». И её раздражённое, почти автоматическое: «Потом».
— Я обещала папе молчать, — сказала Ульяна. — Он хотел рассказать сам. Но ты же у нас гордая. Будешь сидеть и ждать, пока он первым придёт.
Она вырвала из тетради чистый листок, быстро написала несколько слов и подвинула его к матери.
Наталья прочла строчку, и пальцы у неё мгновенно оледенели.
«Сосновка, улица Луговая, 14».
Этот адрес был вбит в память с детства. Она выводила его на конвертах неровными буквами, когда отправляла бабушке открытки к Новому году. Бабушкин дом. Тот самый, в котором проходило каждое лето. Дом, проданный пятнадцать лет назад чужим людям после смерти бабушки, потому что у молодой семьи Котовых не было ни сил, ни денег его содержать. Нужно было платить за детский сад, за кредит на жильё, за её учёбу.
Тогда Наталья проплакала всю ночь. А Сергей сидел рядом, молча гладил её по волосам и не произносил ни слова.
— Он выкупил его обратно, — тихо сказала Ульяна. — Ещё зимой. Прежние хозяева переезжали к детям в Одессу. Папа отдал всё, что откладывал с подработок. Всё до последней гривны, мам. Он хотел подарить тебе этот дом в субботу. На вашу годовщину.
Наталья вздрогнула так, будто её ударили.
Годовщина.
Двадцать лет.
Суббота.
Она забыла. Впервые за все эти двадцать лет — забыла.
В субботу Наталья выехала ещё затемно. До Сосновки было около ста двадцати километров: сначала нормальная трасса, потом узкая, разбитая дорога через сосновый лес. Пятнадцать лет она сюда не возвращалась. Боялась увидеть, как в бабушкином доме живут посторонние люди, как чужие руки открывают её калитку, топят её печь, ходят по её детству.
Чем ближе становилась деревня, тем сильнее стучало сердце. Вот поворот возле старой водонапорной башни. Вот пруд, где она когда-то ловила головастиков в банку из-под огурцов. Вот и Луговая — всё такая же неровная, кривая, с лужами, в которых отражалось бледное октябрьское небо.
Дом под номером четырнадцать Наталья сначала даже не узнала.
Он стоял обновлённый, словно умытый после долгой болезни. Забор сиял тем самым зелёным цветом, который так любила бабушка. Резные наличники, запомнившиеся Наталье облезлыми и серыми, теперь белели свежей краской, и каждая завитушка была восстановлена. Крыльцо, перекошенное ещё во времена её детства, было собрано заново — аккуратно, ступенька к ступеньке. А возле калитки, там, где когда-то пышно цвела бабушкина сирень, тянулись из земли молодые кустики, бережно подвязанные к тонким колышкам.
Наталья вышла из машины и застыла, не в силах сделать ни одного шага.
— Наташенька? — раздался сбоку женский голос. — Неужели ты?
У соседнего забора стояла полная женщина лет шестидесяти, в пуховом платке и резиновых сапогах. Наталья ахнула, узнав её.
— Тётя Галина?
Галина Павловна, дочь бабушкиной подруги. Та самая, что в детстве угощала Наталью земляникой из гранёного стакана.
— Она самая, — улыбнулась соседка. — А Сергей говорил, что ты ближе к вечеру приедешь. Он с зимы сюда каждую субботу мотается. Всё сам делает. Крышу перекрыл, печь по кирпичику перебрал. Меня всё расспрашивал, какие у Валентины Семёновны занавески висели, какие обои были в комнатах. Мы с ним по всему району искали такие — в мелкий цветочек, как раньше. И ведь нашли.
«Обои привезли. Она будет довольна».
Наталья закрыла глаза, и по щекам сразу покатились слёзы — горячие, стыдные, беспомощные.
— Он внутри, — мягко сказала Галина Павловна. — Иди, дочка.
Дверь оказалась заперта. Наталья достала из кармана пальто ключ с деревянной биркой, вставила его в замок, и тот повернулся легко, послушно, будто все эти пятнадцать лет терпеливо ждал именно её руки.
Внутри пахло свежим деревом, побелкой и чем-то далёким, родным до боли, от чего у Натальи подкосились ноги. Пахло печью. Бабушкиной печью.
Сергей стоял на табуретке возле окна и аккуратно поднимал к карнизу белую занавеску с кружевной каймой.