Услышав, как скрипнула дверь, он оглянулся — и застыл, всё ещё придерживая карниз обеими руками.
Несколько мгновений они молчали, словно боялись нарушить что-то хрупкое, только что вернувшееся из прошлого.
— Подошёл, значит, ключ, — первым произнёс Сергей, неловко улыбнувшись. — Я потому и не стал менять замок. Старый оставил. Просто почистил да перебрал.
Он осторожно спустился с табуретки, провёл ладонями по штанам, стряхивая пыль, и Наталья заметила под его ногтями ту самую тёмную въевшуюся полоску, от которой ещё недавно так морщилась. Сергей остался у окна, будто не решался подойти ближе.
Наталья медленно обвела взглядом комнату. Светлые обои с мелкими голубыми цветами. Круглый стол, накрытый вязаной скатертью. Старый бабушкин буфет с резными створками — его она узнала бы среди сотни чужих вещей. А в углу стояла печь, белая, чистая, выложенная изразцами с синим узором.
Она шагнула к ней, положила ладонь на гладкую прохладную поверхность — и вдруг пальцы наткнулись на неровную царапину. Внизу, почти у самого пола, на одном изразце криво была выведена детская буква «Н».
— Это ведь я… — едва слышно сказала Наталья. — Мне тогда семь было. Бабушка так сердилась, когда увидела…
— Помню, — тихо отозвался Сергей. — Ты мне рассказывала, ещё когда мы только поженились. Новые жильцы печь разобрали, изразцы в сарай покидали. Много побилось. Я перебрал все, пока этот не нашёл.
Наталья опустилась на ближайшую табуретку и закрыла лицо ладонями.
— Сергей… мама мне всё рассказала. И про институт. И про Днепр. Почему ты столько лет молчал?
Он сел напротив, на край старого сундука, и долго смотрел в пол, подбирая слова.
— А что я должен был сказать? — наконец произнёс он. — Я же не ради благодарности это делал. Ты хотела учиться. У тебя всегда голова работала, Наталья, светлая ты была. А я… я руками умею. Вот руками и помогал, как мог.
— А я при людях… — голос у неё дрогнул и оборвался. — А потом дома… назвала тебя жалким…
Сергей поднял глаза. Губы у него едва заметно дрогнули.
— Знаешь, что больнее всего было? Не то, что ты сказала «слесарь». Я и есть слесарь. И стыдиться мне нечего. Я людям тепло возвращаю. Позавчера дети в садике сидели в куртках, мёрзли, а к вечеру уже бегали по группе в одних колготках. Вот это моя работа. А больно было от другого. От того, что тебе стало стыдно за меня. Двадцать лет не стыдилась, а как на двери табличка появилась — вдруг стало.
Наталья смотрела на него сквозь слёзы.
— Ты тогда спросила, что я могу тебе дать, — продолжил Сергей глухо. — Я всю ночь у твоей мамы на раскладушке лежал и думал об этом. И понял: кроме этих рук да этого дома у меня ничего и нет. Ни высокого кресла, ни кабинета, ни должности. Если хочешь — продавай. На первый взнос за вашу «Ривьеру» как раз хватит.
— Не надо, — прошептала она. — Сергей, пожалуйста, не говори так.
Она встала, подошла к нему и прижалась лицом к его грубому свитеру, от которого пахло опилками, железом и машинным маслом. И в ту же секунду поняла: ни один дорогой парфюм в мире не заменит ей этот запах.
— Прости меня, Серёжа, — сказала она, с трудом выговаривая слова. — Я будто забыла, кто я на самом деле. Двадцать лет была уверена, что всё построила сама. А строил ты. И меня поддерживал. И дом. И всю нашу жизнь.
Сергей долго стоял неподвижно. Потом его большая, тяжёлая от работы ладонь легла ей на затылок — бережно, почти невесомо. Точно так же, как пятнадцать лет назад, в ту ночь, когда она рыдала из-за проданного бабушкиного дома.
— С годовщиной тебя, Наташенька, — хрипло сказал он.
— А я ведь совсем забыла, — всхлипнула она.
— Ничего. Я за нас обоих помнил.
К вечеру рейсовым автобусом приехали Ульяна с бабушкой. С собой они привезли пакет пирогов с капустой, завёрнутых в полотенце. Марина Ильинична остановилась на пороге, оглядела белую печь, буфет, занавески на окнах — и вдруг расплакалась так горько, что Сергею пришлось усаживать её за стол и наливать крепкий горячий чай.
Потом растопили печь. Изразцы постепенно прогрелись, и по комнатам разлилось то самое сухое, мягкое тепло, которое Наталья помнила с раннего детства.
В понедельник в отдел она вошла уже другой женщиной. Полина, как обычно, заглянула в кабинет с чашкой кофе и привычной улыбкой.
— Наталья Викторовна, Владимир Павлович интересовался, не сможет ли Сергей Ильич посмотреть отопление у него в офисе. Ваш супруг, оказывается, нарасхват.
— Посмотрит, если выкроит время, — ровно ответила Наталья. — Он у меня мастер редкий. Таких ещё поискать надо. Представляете, я двадцать лет этого не видела. Не повторяйте моей ошибки, Полина Андреевна. Табличка на двери — это всего лишь табличка.
Полина открыла рот, потом закрыла и молча вышла, так и не найдя подходящего ответа.
От квартиры в «Ривьере» Наталья отказалась в тот же день.
Теперь на её рабочем столе стояла фотография: зелёный забор, белые наличники, крыльцо. На ступеньках — трое. Мужчина уже немолодой, в грубом свитере. Женщина в простом пуховом платке. И девочка-подросток с растрёпанной косой.
А в мае возле калитки дома на Луговой впервые за пятнадцать лет распустилась сирень. Наталья срезала первую ветку и поставила её в банку на подоконник — рядом с тем самым изразцом, где кривой детской рукой была выцарапана буква «Н».
Сергей посмотрел на это, ничего не сказал, только чуть улыбнулся в усы. Да ему и не нужно было ничего говорить.