Так пахнет возле пекарни на рассвете. Лицо у Татьяны Андреевны было усталым, землистым, под глазами лежали тёмные круги, но смотрела она прямо, без суеты и оправданий.
— В мае я верну, — сказала она. — Сейчас не получится.
— Татьяна Андреевна, ресторан просит внести залог уже в апреле.
— Знаю.
Она коротко кивнула и сразу ушла. Не стала выпрашивать время, не заговорила о скидке, не попросила подсказать выход. Именно это потом и застряло у Марины Сергеевны в памяти сильнее всего: остальные просили, объясняли, торговались, а эта — нет.
В четверг, ровно в половине седьмого, в кабинете математики собрались двадцать два человека. Взрослым пришлось тесниться за маленькими школьными партами; колени упирались в крышки столов, стулья скрипели под непривычным весом. На доске виднелись остатки плохо стёртой формулы, на подоконнике в горшке доживал свой век алоэ. В воздухе смешались запах мела, сырой верхней одежды и сладковатых ванильных духов.
Классный руководитель, Алексей Петрович Лебедев, пятидесяти трёх лет, в коричневом жилете с белым следом мела на рукаве, устроился на последней парте. Перед ним стоял гранёный стакан с чаем. В разговор он, как обычно, не лез. На родительских собраниях он всегда держался в стороне, и все давно привыкли воспринимать его почти как часть обстановки.
— Нужно закрыть этот вопрос окончательно, — произнесла Елена Бережная и поднялась с места, сжимая в руке распечатанную таблицу. — Банкет — не обязательное мероприятие. Кто деньги не внёс, тот не участвует. Аттестаты всем вручат в актовом зале, там он и побудет вместе с классом.
— Жёстко, — сказала Надежда Павловна, устало вздохнув.
— Зато честно.
— Ребёнок-то при чём? — негромко заметил кто-то из первого ряда.
— Ребёнок, может, и ни при чём. А мать? — Сергей Владимирович развёл руками. — Я ведь тоже не изверг. Но у меня свободных денег не лежит. Мы все еле тянем, и никто не предлагает собирать ещё и за него.
Марина Сергеевна смотрела на красную строку в таблице и ощущала, как внутри поднимается жаркий ком. Ей хотелось сказать: «Подождите». Но голос не слушался. Она ведь тоже ждала, звонила, писала. И ей тоже было неловко из-за тех девяти тысяч гривен, которые будто растворились для всех остальных.
— Тогда голосуем, — произнесла она сама и почти не узнала собственный голос. — Кто за то, чтобы Ковалёв на банкет не шёл?
Ладони поднимались по очереди. Одна, вторая, третья. Семнадцать. Её рука поднялась последней — медленно, не выше плеча. И в ту же секунду ей захотелось спрятать её под парту.
— Можно я скажу?
Голос прозвучал сзади. Лебедев отодвинул стакан, поднялся неторопливо, держась за край парты. Все повернули головы.
— Отменять ваше решение я не стану, — сказал он. — Раз проголосовали, значит, проголосовали.
Он подошёл к окну и остановился рядом с подоконником, спиной к засыхающему алоэ.
— Я живу на Заводской.