Совсем рядом с булочной «Золотой колос», наверняка вы её знаете. Каждое утро, ещё до начала уроков, я захожу туда за хлебом. В пять сорок. Внутри уже горит свет, из труб валит пар, у служебного входа выкатывают тележки. Там трудится одна женщина. Сначала тестомес, потом формовка, потом противни. С десяти вечера и до шести утра. Пять ночей подряд, а шестую тоже выходит, если нужна замена. Эту женщину зовут Татьяна Андреевна Ковалёва.
В классе повисла такая тишина, что из коридора донёсся ровный электрический гул лампы.
— Я долго ни о чём не догадывался, — продолжил Лебедев. — В декабре случайно увидел её через витрину. Она стояла у рабочего стола, в колпаке, вся в муке, с закатанными рукавами. На запястьях — следы от горячих противней, свежие, розовые. Я постучал в стекло. Она вышла, посмотрела на меня и сказала только одно: «Алексей Петрович, не говорите». И больше ни слова.
— Но какое это имеет… — начал Сергей Владимирович, однако фраза у него оборвалась.
— Самое прямое, — спокойно ответил Лебедев. — Булочки, которые ваши дети покупают в столовой на большой перемене, привозят именно оттуда. В семь утра. Те самые, с изюмом. Из её ночной смены.
Он сделал короткую паузу.
— И медовик на новогодней ярмарке тоже был её. Помните? Две большие коробки у входа, на столе, и записка: «Для класса». Марина Сергеевна тогда внесла в протокол: «Благодарность анонимному родителю».
Марина Сергеевна едва заметно вздрогнула. Конечно, она помнила. Тот медовик разобрали меньше чем за полчаса, а она сама ела кусок у окна: сладкий, с лёгкой кислинкой, совсем домашний.
— Его испекла Татьяна Андреевна, — сказал Лебедев. — После смены. Где-то в половине седьмого утра. Даниил принёс коробки в школу так, чтобы никто не увидел его мать.
— Но деньги… — растерянно произнесла Надежда Павловна.
— Деньги уходят на репетитора по физике. Две тысячи четыреста гривен в месяц. Даниил собирается поступать в Киевскую политехнику, и способности у него действительно сильные. Банкет она планировала оплатить в мае, с тринадцатой зарплаты. Просила вас немного подождать, но признаться, где работает, не смогла. Для неё жалость больнее любого долга.
Лебедев отошёл обратно к своей парте и взял стакан.
— Я не прошу менять результаты голосования, — сказал он. — Я прошу только помнить, чей хлеб едят ваши дети.
В этот момент дверь распахнулась.
На пороге стояла Татьяна Андреевна — всё в той же тёмной парке, с кое-как стянутыми в хвост волосами. Под глазами залегли фиолетовые тени. Она спала днём, раз в неделю поднимаясь ради родительского собрания, и по её лицу было ясно: она услышала всё. Под ногтями у неё белела тонкая мучная кайма, которую не берёт никакое мыло.