За эти шесть месяцев Валентина Петровна развернула в квартире не шумную, но настойчивую экспансию — шаг за шагом, без скандалов, но с железной последовательностью.
Сначала «чуть-чуть для удобства» сдвинула диван и переставила шкаф. Потом объяснила, что по фэншую кровать должна стоять иначе, и кровать перекочевала к другой стене. Оксанины светлые занавески однажды исчезли — вместо них на окнах повисли плотные, тёмно-бордовые, с золотыми кистями, из-за которых комната стала похожа на зал для прощаний в районном ДК.
— Так солиднее, — удовлетворённо сказала свекровь.
Единственный вместительный шкаф она заняла полностью, аккуратно развесив свои костюмы и кофты. Оксанину одежду сложила в коробки и вынесла на балкон.
— Ты молодая, тебе много не требуется. А у меня спина, мне тесно, — пояснила она таким тоном, будто делала одолжение.
Но самым тяжёлым оказалось не это. Постепенно Валентина Петровна взяла под контроль финансы.
— Тарасик, — начинала она за ужином, который готовила исключительно сама, не подпуская Оксану к плите («у тебя, деточка, бульон как подкрашенная вода»), — мне бы к стоматологу. Коронку ставить надо. Двести тысяч гривен, представляешь? Конечно, у меня есть кое-что отложено… но я же и так на вас трачусь, продукты покупаю, экономлю как могу…
И Тарас переводил деньги. Без споров. Без уточнений. С их общего счёта регулярно исчезали суммы — то на «лечение», то на «поддержку подруги», то на ремонт той самой затопленной квартиры, который почему‑то никак не завершался.
Оксана пыталась говорить спокойно. Без криков, без обвинений — как учат психологи.
— Тарас, за полгода мы отдали твоей маме триста пятьдесят тысяч. У нас ноль в накоплениях на отпуск. Давай хотя бы обсудим бюджет?
Ответ последовал мгновенно.
— Ты считаешь деньги, которые я даю матери? — в его голосе прозвучало искреннее негодование. — Это моя мама. Она всю жизнь ради меня жила. А тебе жалко?
— Триста пятьдесят тысяч — это четыре мои зарплаты, — тихо напомнила Оксана.
— Наши зарплаты. Мы семья. В семье жертвуют ради близких.
Слово «близкие» в устах Тараса давно имело конкретное значение — один-единственный человек. Валентина Петровна. Оксана в этот круг не входила. Её роль сводилась к обслуживанию быта и пополнению бюджета.
И теперь — заявление у нотариуса.
Оксана отпросилась с работы, села за руль и поехала домой. По дороге внутри неё крепло не раздражение — нет. Что-то иное. Чёткое, холодное понимание происходящего. Будто рассеялся туман, в котором она жила последние годы.
Она открыла дверь своей квартиры — и увидела привычную сцену. Валентина Петровна сидела на кухне, пила чай из старой бабушкиной чашки и изучала каталог мебели. Тарас лежал на диване в гостиной, погружённый в телефон.
— Валентина Петровна, — Оксана остановилась в проёме, — мне звонили из нотариальной конторы. Объясните, пожалуйста, зачем вы подали заявление о включении себя в число собственников моей квартиры?
Свекровь не изменилась в лице. Медленно сделала глоток, аккуратно поставила чашку на блюдце и посмотрела на невестку тем самым взглядом — с примесью показной заботы и плохо скрываемого превосходства.
— Оксаночка, ну что ты сразу напрягаешься? Я всего лишь проконсультировалась. На всякий случай. Жизнь ведь непредсказуема.
— Непредсказуема — это как именно?
— Ну мало ли… вдруг вы разведётесь, — она пожала плечами так, будто обсуждала прогноз погоды. — Ты вспыльчивая, с тобой непросто. Тарас терпит, терпит… а если сорвётся? И что тогда? Он без крыши над головой? Я без крыши? А квартира целиком тебе? Это нечестно. Он здесь живёт, вкладывается…
— Вкладывается во что? — Оксана скрестила руки. — Он не платит коммунальные. Продукты покупаю я. Ни одного предмета мебели, оплаченного им, тут нет. Он живёт в квартире, которую мне оставила бабушка. Бесплатно.
— Он живёт здесь как муж! — голос свекрови стал резче. — У него есть моральное право. А ты, Оксана, неблагодарная. Мы к тебе по‑доброму, а ты дрожишь над своей жилплощадью. Если бы не Тарас, сидела бы тут одна со своей работой и пустыми вечерами. Кому ты нужна, подумай?
— Тарас! — позвала Оксана.
Он появился в дверях кухни с видом человека, которому предстоит неприятная процедура. Плечи опущены, взгляд избегает.
— Давай без скандалов, — пробормотал он.
— Я не скандалю. Ты знал, что твоя мама подала документы от моего имени?
Он замялся. Глаза метнулись к Валентине Петровне — за подсказкой. Та едва заметно кивнула.
— Знал… — выдохнул он. — Но мама сказала, что это просто формальность. Для подстраховки. У её подруги Анны была похожая история…
— Мне неинтересна Анна. Я спрашиваю тебя: ты понимал, что речь идёт о подделке моей подписи?
Он отвёл взгляд.
— Я думал, ничего страшного не будет.
— Ничего страшного? — Оксана почувствовала, как внутри окончательно встаёт на место последняя деталь мозаики. — Попытка переписать мою собственность — это «ничего»?
В кухне повисла густая, звенящая тишина. Валентина Петровна медленно отодвинула чашку, и в её глазах исчезла напускная мягкость — вместо неё проступило холодное раздражение, предвещавшее бурю.